Шкловский памятник одной научной ошибке

В. Шкловский

Памятник научной ошибке

[Вторая редакция]

I.

1. Очередные проблемы русской науки о литературе и языке требуют четкости теоретической платформы и решительного отмежевания от участившихся механистических склеек новой методологии со старыми изжитыми методами, от контрабандного преподнесения наивного психологизма и прочей методологической ветоши в обертке новой методологии.

Необходимо отмежевание от академического эклектизма (Жирмунский и пр.), от схоластического «формализма», подменяющего анализ терминологией и каталогизацией явлений, от повторного превращения науки о литературе и языке из науки системной в жанры эпизодические и анекдотические.

Декларация Романа Якобсона и Юрия Тынянова в журнале «Новый Леф» 1929 год

Обостренное внимание, направленное сейчас на так называемый формальный метод, и неприязненность этого внимания легко объяснимы.

Человек, который утверждает или утверждал, что классовая борьба не простирается на литературу, тем самым нейтрализует определенные участки фронта.

Говорить о ненаправленности сегодняшнего искусства невозможно. И как будто само собой интерес изучения в истории литературы переходит к наиболее направленным, так сказать, публицистическим эпохам.

В то же время оказывается, что и ненаправленность искусства, его разгруженность там, где она существовала, преследовала свои весьма реальные и направленные цели.

В то же самое время так называемый формальный метод нельзя рассматривать как реакцию против революции. Наши первые работы появились в промежутке между четырнадцатым и семнадцатым годами.

Первые работы формалистов были направлены на создание типологии и морфологии литературного произведения.

В начальной стадии научного литературоведения подобная работа была необходима, но недостаточна, так как она представляла собой даже не анатомию литературных произведений, а протокол их вскрытия.

Абстракция литературного ряда от других социальных рядов была рабочей гипотезой, полезной для первоначального накопления и систематизации фактов.

Энгельс писал, что при изучении природы, истории или человеческой духовной деятельности взгляд исследователя сначала схватывает только общую картину многообразных соединений и взаимодействий.

«… несмотря, однако, на то, что этот взгляд верно схватывает общий характер всей картины явлений, он все же недостаточен для объяснения частностей, составляющих ее, а пока мы не знаем их, нам не ясна и общая картина. Для того, чтобы изучить эти частности, мы должны изъять их из их естественной и исторической связи, рассматривая каждую порознь, исследуя ее свойства, ее частные причины, действия и т.д.».

Ошибкой явилось не рабочее отделение ряда, а закрепление этого отделения. Моя ошибка заключалась в том, что я брал далекие примеры из литератур разных эпох и национальностей и доказывал их эстетическую однозначимость, т. е. пытался изучать произведения как замкнутую систему, вне ее соотнесенности со всей системой литературы и основным культурообразующим экономическим рядом.

Эмпирически в процессе изучения литературных явлений выяснилось, что каждое произведение существует только на фоне другого произведения, что оно понятно только в литературной системе.

Я включил это наблюдение в свое построение, не сделав из него основных выводов.

Возникновение литературных форм — массовый социальный процесс. За «Вечерами забавными», «Вечерами меланхолическими», «Вечерами сельскими», за «Вечерними часами» следуют «Вечера славенские» Нарежного и «Вечера на хуторе близь Диканьки» Гоголя.

Сравни также накопление однотипных псевдонимов в поэзии 60-х годов: «Обличительный поэт», «Скорбный поэт», «Темный поэт», «Новый поэт» и даже «Новый поэт 2-й».

Б. Эйхенбаум пытался произвести ревизию формального метода. Ревизия эта началась с правильной замены названия «формальный метод» названием «морфологический» метод. Это избавляло от двусмысленности самого выражения «формальный» и в то же время точно указывало на способ анализа.

Поворотным пунктом в эволюции метода явились чрезвычайно важные работы Тынянова, который ввел в литературоведение понятие о литературной функции разнозначности литературных элементов в разное время.

От первоначального, уже наивного определения, что произведение равняется сумме приемов, здесь уже осталось очень мало. Части литературного произведения не суммируются, а соотносятся. Сама литературная форма при кажущейся своей однозначимости оказывается одноформенной, но не однозначной.

Стала ясна невозможность изолированного изучения отдельных приемов, так как все они соотнесены между собой и со всей литературной системой, которая в свою очередь обусловлена основным рядом.

Переходная точка зрения была не проста и сопровождалась у меня рядом рецидивов старого построения.

Главная трудность заключалась в определении взаимоотношений между литературным рядом — вообще между рядами так называемой культуры — и рядом базисным.

II.

История литературы (resp. искусства), будучи сопряженной с другими историческими рядами, характеризуется, как и каждый из прочих рядов, сложным комплексом специфически-структурных законов. Без выяснения этих законов невозможно научное установление соотнесенности литературного ряда с прочими историческими рядами.

Декларация

В романе Жюль Ромена «Доногоо-Тонка» в городе, построенном из-за ошибки ученого, был поставлен памятник научной ошибке.

Стоять памятником собственной ошибке мне не хотелось.

Первая моя историческая работа была книга «Материал и стиль в романе Льва Толстого «Война и Мир»».

В книге меня интересовал вопрос о законах деформации исторического материала, обусловленных классовой принадлежностью автора. Целевая установка Толстого вела его к созданию дворянской агитки, к изображению победы дореформенной России дореформенными средствами.

Война 1812 года была в задании Толстого противопоставлена Крымской кампании. Это было предложение произвести не реформу, а возвращение. Современники Толстого понимали эту тенденцию романа. Любопытно отметить, что в карикатуре «Искры» (1868, No 16) пишущий Толстой изображен перед камином, на котором стоит статуэтка Наполеона, но не Первого, а Третьего.

Дальше идет очень важный вопрос об усвоении романом инерционных литературных форм. Я мало показал в книге (собираюсь это сделать сейчас), что весь беллетристический арсенал, которым пользовался Толстой, все положения романа были известны ранее по произведениям Ушакова («Последний из князей Корсунских»), Загоскина («Рославлев»), Булгарина («Петр Выжигин»), Вельтмана («Лунатик»), Петра Сумарокова («Кольцо и записка»).

Читать дальше

Документы

Статья Виктора Шкловского «Памятник научной ошибке» была опубликована в Литературной газете 27 января 1930 года, хотя и неизвестно, в какой редакции (возможно, третьей). Даты изготовления микрофильма, как и проектора для его чтения, организаторам также не известны.

Вторая редакция текста Шкловского, которая хранится в РГАЛИ, была подготовлена к публикации Алкесандром Галушкиным: Новое Литературное обозрение (2000, № 4)(magazines.russ.ru). Ему же принадлежит ее историко-филологический комментарий (magazines.russ.ru).

Немецкий перевод текста Шкловского был опубликован в сборнике «Literaturtheorie und Literaturkritik in der frühsowjetischen Diskussion» (ред. Атон Хирше и Эдвард Ковальски; Peter Lang-Verlag, 1993).

Неоформалисткая публикация Дэвида Бордуэлла включает английскую версию текста (www.davidbordwell.net).

Вторая, уже ретроформалистская фактура, принадлежит Энтони Айлю и датирована 2014 годом (saladofpearls.wordpress.com).

из-за изменившейся политической
атмосферы отступить от позиций

Ф. ш. Шкловский был чрезвычайно сложной
фигурой в русской

культуре, В годы первой мировой войны
он командовал ротой

броневиков, а в 1930-е гг. струсил и предал
свое детище — Ф. ш.

Тем не менее он был одним из самых ярких
представителей русской

словесной культуры и оставался таким
всегда — и в качестве

адепта, и в качестве предателя. Когда
в середине 1910-х гг. он

пришел учиться в семинарий известного
историка литературы

Венгерова, тот предложил ему заполнить
анкету. В этой анкете

Шкловский написал, что его целью
является построение общей

теории литературы и доказательство
бесполезности семинария

Венгерова.

Формализм поначалу был очень шумным
течением, так как

развивался параллельно с русским
футуризмом и являлся

разновидностью научного авангарда
(см. авангардное

искусство).

«Откуда пошел «формализм»? —
писал один из деятелей Ф. ш.,

стиховед и пушкинист Борис Викторович
Томашевский в

своеобразном некрологе Ф. ш. — Из статей
Белого, из семинария

Венгерова, из Тенишевского зала, где
футуристы шумели под

председательством Бодуэна де Куртенэ.
Это решит биограф

покойника. Но несомненно, что крики
младенца слышались везде».

В Петербурге-Петрограде Ф. ш. дала
знаменитый ОПОЯЗ —

Общество изучения поэтического языка,
объединившее лингвистов и

литературоведов Е. Д. Поливанова, Л. П.
Якубинского, О. М.

Брика, Б. М. Эйхенбаума, Ю. Н. Тынянова.

В Москве возник МЛК — Московский
лингвистический кружок,

куда входили С. И. Бернштейн, П. Г.
Богатырев, Г. О. Винокур, в

работе его принимали участие Б. И. Ярхо,
В. М. Жирмунский, Р.

О. Якобсон, будущий организатор
Пражского лингвистического

кружка, создатель функциональной
структурной

лингвистики.

Ф. ш. резко отмежевалась от старого
литературоведения,

лозунгом и смыслом ее деятельности
объявлялась спецификация

литературоведения, изучение морфологии
художественного текста.

Формалисты превращали литературоведение
в настоящую науку со

своими методами и приемами исследования.

Отметая упрек в том, что Ф. ш. не
занимается сущностью

литера-. туры, а только литературными
приемами, Томашевский

писал: «Можно не знать, что такое
электричество, и изучать его.

Да и что значит этот вопрос: «что
такое электричество?» Я бы

ответил: «это такое, что если ввернуть
электрическую лампочку,

то она загорится». При изучении
явлений вовсе не нужно

априорного определения сущностей. Важно
различать их проявления

и осознавать их связи. Такому изучению
литературы посвящают

свои труды формалисты. Именно как
науку, изучающую явления

литературы, а не ее «сущность»,
мыслят они поэтику». И далее:

«Да, формалисты «спецы» в том
смысле, что мечтают о создании

специфической науки о литературе,
науке, связанной с

примыкающими к литературе отраслями
человеческих знаний.

Спецификация научных вопросов,
дифференциация

историко-литературных проблем и
освещение их светом хотя бы и

социологии, вот задача формалистов. Но,
чтобы осознать себя в

окружении наук, надо осознать себя
как самостоятельную

дисциплину».

Что же изучали деятели Ф. ш.? Круг их
тем и интересов был

огромен. Они построили теорию сюжета,
научились изучать новеллу

и роман, успешно занимались
стиховедением, применяя

математические методы (см. система
стиха), анализировали

ритм и синтаксис, звуковые
повторы, создавали

справочники стихотворных размеров
Пушкина и Лермонтова,

интересовались пародией (см. интертекст),
фольклором,

литературным бытом, литературной
эволюцией, проблемой

биографии.

Ранний формализм (прежде всего в
лице Шкловского) был

довольно механистичен. По воспоминаниям
Лидии Гинзбург, Тынянов

говорил о Шкловском, что тот хочет
изучать литературное

произведение так, как будто это
автомобиль и его можно

разобрать и снова собрать (ср. сходные
методики анализа и

синтеза в генеративной поэтике).
Действительно,

Шкловский рассматривал художественный
текст как нечто подобное

шахматной партии, где персонажи — фигуры
и пешки, выполняющие

определенные функции в игре (ср. понятие
языковой игры у

позднего Витгенштейна). Такой метод
изучения литературы лучше

всего подходил к произведениям массовой
беллетристики. И это

была еще одна заслуга Ф. ш. — привлечение
массовой культуры как

важнейшего объекта изучения.

Вот как, например, Шкловский
анализирует композиционную

функцию доктора Ватсона в рассказах
Конан-Дойля о Шерлоке

Холмсе (в главе «Новелла тайн» книги
«О теории прозы»): «Доктор

Ватсон играет двоякую роль; во-первых,
он рассказывает нам о

Шерлоке Холмсе и должен передавать
нам свое ожидание его

решения, сам он не участвует в процессе
мышления Шерлока, и тот

лишь изредка делится с ним полурешениями
[…].

Во-вторых, Ватсон нужен как
«постоянный дурак» […].

Ватсон неправильно понимает значение
улики и этим дает

возможность Шерлоку Холмсу поправить
его.

Ватсон мотивировка ложной разгадки.

Третья роль Ватсона состоит в том,
что он ведет речь,

подает реплики, т. е. как бы служит
мальчиком, подающим Шерлоку

Холмсу мяч для игры».

Важным понятием методологии Ф. ш.
было понятие приема.

Программная статья Шкловского так и
называлась: «Искусство как

прием». Б. В. Томашевский в учебнике
по теории литературы,

ориентированном на методы Ф. ш., писал:
«Каждое произведение

сознательно разлагается на его составные
части, в построении

произведения различаются приемы
подобного построения, то есть

способы комбинирования словесного
материала в словесные

единства. Эти приемы являются прямым
объектом поэтики».

Наиболее яркий и знаменитый прием,
выделенный Шкловским у

Льва Толстого и во всей мировой
литературе,- это

остранение (см.), умение увидеть
вещь как бы в первый

раз в жизни, как бы не понимая ее Сущности
и назначения.

Блестящим исследователем сюжета
был формально не

примыкавший к Ф. ш. Владимир Яковлевич
Пропп (см. также

сюжет), создавший замечательную
научную трилогию о

происхождении, морфологии и трансформации
волшебной сказки. Вот

что он писал: «Персонажи волшебных
сказок […] делают по ходу

действия одно и то же. Этим определяется
отношение величин

постоянных к величинам переменным.
Функции действующих лиц

представляют собой постоянные величины,
все остальное может

меняться.

Пример:

1. Царь посылает Ивана за царевной.
Иван отправляется

2. Царь » Ивана » диковинкой. Иван
«

3. Сестра » брата » лекарством.
Брат «

4.Мачеха » падчерицу » огнем.
Падчерица «

5. Кузнец » батрака » коровой.
Батрак «

И т. д. Отсылка и выход в поиски
представляют собой

постоянные величины. Отсылающий и
отправляющийся персонажи,

мотивировка и пр.- величины переменные.

Ф. ш. построила теорию поэтического
языка. Вот как,

например, Ю. Н. Тынянов разграничивал
стих и прозу: «Деформация

звука ролью значения — конструктивный
принцип прозы. Деформация

значения ролью звучания — конструктивный
принцип поэзии.

Частичные перемены соотношения этих
двух элементов — движущий

фактор и прозы и поэзии».

В книге «Проблема стихотворного
языка» Тынянов ввел

понятие «единства и тесноты стихового
ряда». Это была гипотеза,

в дальнейшем подтвержденная
статистически. В разных

стихотворных размерах различные по
количеству слогов и месту

ударения слова имеют разную
комбинаторику. Например, в

3-стопном ямбе невозможно сочетание
слов «пришли люди» или

«белое вино» (внутри строки).

Ю. Тынянов был по своему научному
сознанию тоньше и

глубже, хотя и «запутаннее»,
Шкловского. Видимо, поэтому

Тынянов выдвинулся уже на этапе
зрелого формализма, когда

«морфология» была уже отработана
и нужно было изучать более

тонкие и сложные проблемы взаимодействия
литературных жанров и

процессы эволюции литературы, связь
литературы с другими

социальными практиками. Но это уже был
закат классической Ф. ш.

Судьбы членов и участников Ф. ш. были
разными. Но все они

так или иначе внесли вклад в мировую
филологию. Шкловский

прожил дольше всех. Он умер в 1983
г. достаточно

респектабельным писателем, автором
биографии Льва Толстого в

серии «ЖЗЛ» и весьма интересных
«повестей о прозе», где

перепевались его старые идеи. Ю. Тынянов
стал писателем и

создал замечательный роман о Грибоедове
«Смерть Вазир-Мухтара».

Умер он в 1943 г. от рассеянного склероза.
В. Пропп дожил до

мировой славы, повлияв на французских
структуралистов,

изучавших законы сюжета. Сам Клод
Леви-Строс посвятил ему

специальную статью, на которую Пропп
(очевидно, по политическим

соображениям) ответил бессмысленными
полемическими замечаниями.

Самой блестящей была судьба Р.
Якобсона. Он эмигрировал в

Прагу, создал там совместно с Н.
Трубецким (см. фонология)

Пражский лингвистичесхий кружок и
возглавил одну из

классических ветвей лингвистического
структурализма (см.

структурная лингвистика). Переехав
в США, стал

профессором Гарвардского университета,
участвовал в создании

универсальной фонологической системы,
несколько раз приезжал в

Советский Союз и умер в глубокой старости
в 1982 г. знаменитым

на весь мир ученым, собрание сочинений
которого было

опубликовано еще при его жизни.

Литературоведческие идеи Ф. ш.
переняла структурная

поэтика, прежде всего Ю. М. Лотман и
его школа.

Лит.:

Хрестоматия по теоретическому
литературоведению / Сост.

И. Чернов. — Тарту, 1976. — Т. 1.

Шкловский В. О теории прозы. — Л., 1925.

Томашевский Б.В. Теория литературы
(Поэтика). — Л., 1926.

Эйхеибаум Б.М. О прозе. — Л., 1970.

Тынянов Ю.Н. Поэтика. История литературы.
Кино. — М.,

1977.

ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ АСИММЕТРИЯ ПОЛУШАРИЙ
ГОЛОВНОГО МОЗГА

— была открыта в ХIХ в., но лишь в
середине ХХ в.

нейрофизиология и нейросемиотика
узнали гораздо больше о

различии в функционировании полушарий.

Известно, что левое полушарие является
доминантным по речи

и интеллекту. Оно управляет правой
рукой (за исключением

левшей). Выяснилось, однако, что левое
недоминантное полушарие

также причастно к производству речи,
но функции у них прямо

противоположные. Вероятно, Ф. а. п. г.
м. как раз и создает в

человеческой деятельности принцип
дополнительности,

фундаментальность которого осознавали
как физики (Нильс Бор),

так и семиотики (Ю. М. Лотман), а также
именно билатеральной

асимметрией опосредовано то, что мы с
такой универсальностью в

нашей картине мира и науке пользуемся
именно бинарными

оппозициями (см.; см. также фонология).

Подробную картину функционирования
полушарий показали

эксперименты с выключевием одного из
полушарий под воздействием

электросудорожного шока. Эти эксперименты
проводились Л. Я.

Балоновым и его группой в Ленинграде
в 1970-е гг. Создавая

искусственную однополушарную афазию,
при помощи простого опроса

(человек с отключенным полушарием может
разговаривать) ученые

установили следующие различия в том,
что касается производства

речи.

При угнетении доминантного левого
полушария речь

претерпевает такие изменения: количество
слов уменьшается;

высказывание в целом укорачивается;
синтаксис упрощается;

уменьшается количество
формально-грамматических слов и

увеличивается количество полнозначных
слов; при этом

существительные и прилагательные
доминируют над глаголами и

местоимениями — то есть лексика
правого полушария более

предметна, менее концептуальна; обострено
восприятие конкретных

явлений и предметов внешнего мира.

Когда же угнетено правое полушарие,
то происходит нечто

противоположное: количество слов и
длина высказывания

увеличиваются (человек становится
разговорчив); при этом

абстрактная лексика превалирует
над конкретной, а

грамматические формальные слова —
над полнозначными;

усиливается тенденция к рубрификации,
к наложению абстрактных

классификационных схем на внешний мир.

Иными словами, если правое
недоминантное полушарие

воспринимает внешний мир со всеми его
красками и звуками, то

левое полушарие одевает это восприятие
в грамматические и

логические формы. Правое полушарие
дает образ для мышления,

левое мыслит.

Интересно, что человек с угнетенным
доминантным левым

полушарием ведет себя как
реалист-сангвиник (см.

характерология), а человек с
угнетенным правым — как

аутист-шизоид (см. аутистическое
мышление,

характерология). Таким образом, ХХ
век — век левополушарных

аутистов.

Ю. М. Лотман отметил, что чередование
больших культурных

стилей, так называемая парадигма
Чижевского (см. также реализм)

— ренессанс, барокко, классицизм, романтизм
— тоже напоминает

диалог между рассудочным левым и
эмоциональным правым

полушарием.

Была также высказана гипотеза, в
соответствии с которой

человек эволюционирует в направлении
увеличения функций левого

полушария, поскольку неразвитость
левого и развитость правого

характерна для детей и традициональных
племен, а также для

высших животных, мысль же левого
полушария напоминает мысль

гениального супертеоретика. Образно
говоря, человечество

эволюционирует от мифа (см.) к логосу.

Лит.:

Балонов Л.Я.,Деглин Л.В. Слух и речь
доминантного и

недоминантного полушарий. — Л., 1976.

Иванов В.В. Чет и нечет: Асимметрия
мозга и знаковых систем.

— М., 1978.

Деглин Л.В., Балонов Л.Я.,Долинина И.Б.
Язык и функциональная

асимметрия мозга // Учен. зап. Тартуского
ун-та, 1983. — Вып. 635.

Лотман Ю.М. Асимметрия и диалог // Там
же.

* Х *

«ХАЗАРСКИЙ СЛОВАРЬ»

— роман сербского писателя Милорада
Павича (1983) — одно

из сложнейших и прекраснейших
произведений современного

постмодернизма. Павича называют
балканским Борхесом,

хотя в отличие от настоящего Борхеса,
скорее всего, когда

наш словарь выйдет в свет, автор
«Х. с.» будет уже

лауреатом Нобелевской премии в области
литературы 1997 г.

В каком-то смысле «Х. с.» —
квинтэссенция постмодернизма,

но в каком-то смысле и его отрицание.

«Х. с.» — это действительно
словарь, в центре которого

статьи, посвященные обсуждению главного
вопроса всего романа,

так называемой хазарской полемики конца
IХ в., когда хазарскому

кагану приснился сон, который он расценил
в качестве знамения

того, что его народу необходимо принять
новую религию. Тогда он

послал за представителями трех
великих религий

средиземноморского мира: христианским
священником — это был

Константин Философ, он же Кирилл, один
из создателей славянской

азбуки, — исламским проповедником и
раввином.

Словарь построен как последовательность
трех книг —

красной, зеленой и желтой, — в которых
соответственно собраны

христианские, исламские и иудейские
источники о принятии

хазарами новой веры, причем христианская
версия словаря

утверждает, что хазары приняли
христианство, исламская — ислам,

а еврейская — иудаизм (см. истина,
семантика возможных

миров).

«Х. с.» построен как гипертекст
(см.), то есть в

нем достаточно разработанная система
отсылок, а в предисловии

автор указывает, что читать словарь
можно как угодно — подряд,

от конца к началу, по диагонали и
вразброс. На самом деле, это

лишь постмодернистский жест, поскольку
в «Х. с.» сложнейшая и

до последнего «сантиметра»
выверенная композиция и читать его

следует как обычную книгу, то есть
подряд, статью за статьей

(во всяком случае, таково мнение
составителя словаря ХХ века).

«Х. с.» философски чрезвычайно
насыщенный текст, один из

самых философских романов ХХ в., поэтому
стоит сделать попытку

отыскать основные нити его тончайшей
художественной идеологии,

ибо философия «Х. с.» дана не в прямых
сентенциях, а растворена

в художественной ткани романа.

Прежде всего, по-видимому, следует
ответить на вопрос,

почему история исчезнувшего народа и
государства хазар дается в

виде словаря, а не хронологической
последовательности. Ответ

кроется на пересечении внутренней и
внешней прагматик

этого текста. Внешняя мотивировка
достаточно характерна для

идеологии ХХ в.: история есть фикция,
вымысел, поскольку она

построена на документах, которые всегда
можно фальсифицировать:

«Издатель […] полностью отдает
себе отчет, что […]

материалы ХVII века недостоверны, они в
максимальной степени

построены на легендах, представляют
собой нечто вроде б р е д а

в о с н е (разрядка моя. — В. Р.) и опутаны
сетями заблуждений

различной давности».

Согласно внутренней прагматике
первоначально словарь был

издан в ХVII в. неким Даубманусом в
количестве 500 экземпляров,

причем один из них был самим издателем
отравлен, а остальные

полностью или почти полностью уничтожены,
поэтому «Х. с.», по

мысли автора-издателя, есть лишь
фрагментарная реконструкция

словаря ХVII в. Это реконструкция второго
порядка — не истории

хазар, а того, как она представлена в
словаре Даубмануса.

И вот теперь встает вопрос: почему
словарь и лица, так или

иначе принимавшие участие в его
создании или реконструкции,

были уничтожены? Ответ на этот вопрос
отчасти и составляет суть

сюжета и художественной идеологии «Х.
с.».

В центре повествования три среза
времени и три

центральных события: 1) конец IХ в.-
хазарская полемика;

В. Шкловский

Памятник научной ошибке

[Вторая редакция]

I.

1. Очередные проблемы русской науки о литературе и языке требуют четкости теоретической платформы и решительного отмежевания от участившихся механистических склеек новой методологии со старыми изжитыми методами, от контрабандного преподнесения наивного психологизма и прочей методологической ветоши в обертке новой методологии.

Необходимо отмежевание от академического эклектизма (Жирмунский и пр.), от схоластического «формализма», подменяющего анализ терминологией и каталогизацией явлений, от повторного превращения науки о литературе и языке из науки системной в жанры эпизодические и анекдотические.

Декларация Романа Якобсона и Юрия Тынянова в журнале «Новый Леф» 1929 год

Обостренное внимание, направленное сейчас на так называемый формальный метод, и неприязненность этого внимания легко объяснимы.

Человек, который утверждает или утверждал, что классовая борьба не простирается на литературу, тем самым нейтрализует определенные участки фронта.

Говорить о ненаправленности сегодняшнего искусства невозможно. И как будто само собой интерес изучения в истории литературы переходит к наиболее направленным, так сказать, публицистическим эпохам.

В то же время оказывается, что и ненаправленность искусства, его разгруженность там, где она существовала, преследовала свои весьма реальные и направленные цели.

В то же самое время так называемый формальный метод нельзя рассматривать как реакцию против революции. Наши первые работы появились в промежутке между четырнадцатым и семнадцатым годами.

Первые работы формалистов были направлены на создание типологии и морфологии литературного произведения.

В начальной стадии научного литературоведения подобная работа была необходима, но недостаточна, так как она представляла собой даже не анатомию литературных произведений, а протокол их вскрытия.

Абстракция литературного ряда от других социальных рядов была рабочей гипотезой, полезной для первоначального накопления и систематизации фактов.

Энгельс писал, что при изучении природы, истории или человеческой духовной деятельности взгляд исследователя сначала схватывает только общую картину многообразных соединений и взаимодействий.

«… несмотря, однако, на то, что этот взгляд верно схватывает общий характер всей картины явлений, он все же недостаточен для объяснения частностей, составляющих ее, а пока мы не знаем их, нам не ясна и общая картина. Для того, чтобы изучить эти частности, мы должны изъять их из их естественной и исторической связи, рассматривая каждую порознь, исследуя ее свойства, ее частные причины, действия и т.д.».

Ошибкой явилось не рабочее отделение ряда, а закрепление этого отделения. Моя ошибка заключалась в том, что я брал далекие примеры из литератур разных эпох и национальностей и доказывал их эстетическую однозначимость, т. е. пытался изучать произведения как замкнутую систему, вне ее соотнесенности со всей системой литературы и основным культурообразующим экономическим рядом.

Эмпирически в процессе изучения литературных явлений выяснилось, что каждое произведение существует только на фоне другого произведения, что оно понятно только в литературной системе.

Я включил это наблюдение в свое построение, не сделав из него основных выводов.

Возникновение литературных форм — массовый социальный процесс. За «Вечерами забавными», «Вечерами меланхолическими», «Вечерами сельскими», за «Вечерними часами» следуют «Вечера славенские» Нарежного и «Вечера на хуторе близь Диканьки» Гоголя.

Сравни также накопление однотипных псевдонимов в поэзии 60-х годов: «Обличительный поэт», «Скорбный поэт», «Темный поэт», «Новый поэт» и даже «Новый поэт 2-й».

Б. Эйхенбаум пытался произвести ревизию формального метода. Ревизия эта началась с правильной замены названия «формальный метод» названием «морфологический» метод. Это избавляло от двусмысленности самого выражения «формальный» и в то же время точно указывало на способ анализа.

Поворотным пунктом в эволюции метода явились чрезвычайно важные работы Тынянова, который ввел в литературоведение понятие о литературной функции разнозначности литературных элементов в разное время.

От первоначального, уже наивного определения, что произведение равняется сумме приемов, здесь уже осталось очень мало. Части литературного произведения не суммируются, а соотносятся. Сама литературная форма при кажущейся своей однозначимости оказывается одноформенной, но не однозначной.

Стала ясна невозможность изолированного изучения отдельных приемов, так как все они соотнесены между собой и со всей литературной системой, которая в свою очередь обусловлена основным рядом.

Переходная точка зрения была не проста и сопровождалась у меня рядом рецидивов старого построения.

Главная трудность заключалась в определении взаимоотношений между литературным рядом — вообще между рядами так называемой культуры — и рядом базисным.

II.

История литературы (resp. искусства), будучи сопряженной с другими историческими рядами, характеризуется, как и каждый из прочих рядов, сложным комплексом специфически-структурных законов. Без выяснения этих законов невозможно научное установление соотнесенности литературного ряда с прочими историческими рядами.

Декларация

В романе Жюль Ромена «Доногоо-Тонка» в городе, построенном из-за ошибки ученого, был поставлен памятник научной ошибке.

Стоять памятником собственной ошибке мне не хотелось.

Первая моя историческая работа была книга «Материал и стиль в романе Льва Толстого «Война и Мир»».

В книге меня интересовал вопрос о законах деформации исторического материала, обусловленных классовой принадлежностью автора. Целевая установка Толстого вела его к созданию дворянской агитки, к изображению победы дореформенной России дореформенными средствами.

Война 1812 года была в задании Толстого противопоставлена Крымской кампании. Это было предложение произвести не реформу, а возвращение. Современники Толстого понимали эту тенденцию романа. Любопытно отметить, что в карикатуре «Искры» (1868, No 16) пишущий Толстой изображен перед камином, на котором стоит статуэтка Наполеона, но не Первого, а Третьего.

Дальше идет очень важный вопрос об усвоении романом инерционных литературных форм. Я мало показал в книге (собираюсь это сделать сейчас), что весь беллетристический арсенал, которым пользовался Толстой, все положения романа были известны ранее по произведениям Ушакова («Последний из князей Корсунских»), Загоскина («Рославлев»), Булгарина («Петр Выжигин»), Вельтмана («Лунатик»), Петра Сумарокова («Кольцо и записка»).

Но у Льва Николаевича все эти традиционные ситуации имеют новую функцию и даны взаимодействиями, взятыми из поэтики натуральной школы. Роман иначе сопоставляет привычные романы и дает их в ином лексическом плане. Авторское намерение не было вполне выполнено. Классовые читательские группировки являются своеобразными резонаторами литературного произведения. Задание автора написать роман против разночинцев, так сказать, роман противореформенный, не удалось. Целевая установка автора не совпала с объективной ролью его произведения.

Изучение литературной эволюции должно быть производимо при учете социального контекста, должно быть осложнено рассмотрением различных литературных течений, неравномерно просачивающихся в различные классовые прослойки и различно вновь ими создаваемых.

Эти предпосылки определили собою мою последнюю работу о «Матвее Комарове, жителе города Москвы».

Мне казался не выясненным вопрос о внезапном появлении русской прозы в 30-х годах 19-го века.

Отыскивая ее истоки, я установил ее связь с прозой 18 века. От Вельтмана через «Кащея Бессмертного», от Даля через сказку «О воре и бурой корове» я пришел к Чулкову. От Толстого с его народными сказками, с его попыткой работать на мужика я пришел к Комарову.

Проза 18 века имела массовый характер. Было много книг с довольно большими тиражами и с переизданиями. Проза эта обслуживала низший слой дворянства, купечества и часть крестьянства, тяготеющего к мещанству.

Поднятие русской прозы, вероятно, объясняется поднятием класса, который она обслуживала. Русская проза в 30-х годах не появилась заново, а изменила свою функцию.

III.

5. Понятие литературной синхронической системы не совпадает с понятием наивно мыслимой хронологической эпохи, так как в состав ее входят не только произведения искусства, хронологически близкие, но и произведения, вовлекаемые в орбиту системы из иностранных литератур и старших эпох. Недостаточно безразличной каталогизации сосуществующих явлений, важна их иерархическая значимость для данной эпохи.

Шкловский Виктор Борисович — Памятник научной ошибке

Тут можно читать онлайн книгу Шкловский Виктор Борисович — Памятник научной ошибке — бесплатно полную версию (целиком). Жанр книги: Русская классическая проза. Вы можете прочесть полную версию (весь текст) онлайн без регистрации и смс на сайте Lib-King.Ru (Либ-Кинг) или прочитать краткое содержание, аннотацию (предисловие), описание и ознакомиться с отзывами (комментариями) о произведении.

Шкловский Виктор
Памятник научной ошибке

В. Шкловский

Памятник научной ошибке

[Вторая редакция]

I.

1. Очередные проблемы русской науки о литературе и языке требуют четкости теоретической платформы и решительного отмежевания от участившихся механистических склеек новой методологии со старыми изжитыми методами, от контрабандного преподнесения наивного психологизма и прочей методологической ветоши в обертке новой методологии.

Необходимо отмежевание от академического эклектизма (Жирмунский и пр.), от схоластического «формализма», подменяющего анализ терминологией и каталогизацией явлений, от повторного превращения науки о литературе и языке из науки системной в жанры эпизодические и анекдотические.

Декларация Романа Якобсона и Юрия Тынянова в журнале «Новый Леф» 1929 год

Обостренное внимание, направленное сейчас на так называемый формальный метод, и неприязненность этого внимания легко объяснимы.

Человек, который утверждает или утверждал, что классовая борьба не простирается на литературу, тем самым нейтрализует определенные участки фронта.

Говорить о ненаправленности сегодняшнего искусства невозможно. И как будто само собой интерес изучения в истории литературы переходит к наиболее направленным, так сказать, публицистическим эпохам.

В то же время оказывается, что и ненаправленность искусства, его разгруженность там, где она существовала, преследовала свои весьма реальные и направленные цели.

В то же самое время так называемый формальный метод нельзя рассматривать как реакцию против революции. Наши первые работы появились в промежутке между четырнадцатым и семнадцатым годами.

Первые работы формалистов были направлены на создание типологии и морфологии литературного произведения.

В начальной стадии научного литературоведения подобная работа была необходима, но недостаточна, так как она представляла собой даже не анатомию литературных произведений, а протокол их вскрытия.

Абстракция литературного ряда от других социальных рядов была рабочей гипотезой, полезной для первоначального накопления и систематизации фактов.

Энгельс писал, что при изучении природы, истории или человеческой духовной деятельности взгляд исследователя сначала схватывает только общую картину многообразных соединений и взаимодействий.

«… несмотря, однако, на то, что этот взгляд верно схватывает общий характер всей картины явлений, он все же недостаточен для объяснения частностей, составляющих ее, а пока мы не знаем их, нам не ясна и общая картина. Для того, чтобы изучить эти частности, мы должны изъять их из их естественной и исторической связи, рассматривая каждую порознь, исследуя ее свойства, ее частные причины, действия и т.д.».

Ошибкой явилось не рабочее отделение ряда, а закрепление этого отделения. Моя ошибка заключалась в том, что я брал далекие примеры из литератур разных эпох и национальностей и доказывал их эстетическую однозначимость, т. е. пытался изучать произведения как замкнутую систему, вне ее соотнесенности со всей системой литературы и основным культурообразующим экономическим рядом.

Эмпирически в процессе изучения литературных явлений выяснилось, что каждое произведение существует только на фоне другого произведения, что оно понятно только в литературной системе.

Я включил это наблюдение в свое построение, не сделав из него основных выводов.

Возникновение литературных форм — массовый социальный процесс. За «Вечерами забавными», «Вечерами меланхолическими», «Вечерами сельскими», за «Вечерними часами» следуют «Вечера славенские» Нарежного и «Вечера на хуторе близь Диканьки» Гоголя.

Сравни также накопление однотипных псевдонимов в поэзии 60-х годов: «Обличительный поэт», «Скорбный поэт», «Темный поэт», «Новый поэт» и даже «Новый поэт 2-й».

Б. Эйхенбаум пытался произвести ревизию формального метода. Ревизия эта началась с правильной замены названия «формальный метод» названием «морфологический» метод. Это избавляло от двусмысленности самого выражения «формальный» и в то же время точно указывало на способ анализа.

Поворотным пунктом в эволюции метода явились чрезвычайно важные работы Тынянова, который ввел в литературоведение понятие о литературной функции разнозначности литературных элементов в разное время.

От первоначального, уже наивного определения, что произведение равняется сумме приемов, здесь уже осталось очень мало. Части литературного произведения не суммируются, а соотносятся. Сама литературная форма при кажущейся своей однозначимости оказывается одноформенной, но не однозначной.

Стала ясна невозможность изолированного изучения отдельных приемов, так как все они соотнесены между собой и со всей литературной системой, которая в свою очередь обусловлена основным рядом.

Переходная точка зрения была не проста и сопровождалась у меня рядом рецидивов старого построения.

Главная трудность заключалась в определении взаимоотношений между литературным рядом — вообще между рядами так называемой культуры — и рядом базисным.

II.

История литературы (resp. искусства), будучи сопряженной с другими историческими рядами, характеризуется, как и каждый из прочих рядов, сложным комплексом специфически-структурных законов. Без выяснения этих законов невозможно научное установление соотнесенности литературного ряда с прочими историческими рядами.

Декларация

В романе Жюль Ромена «Доногоо-Тонка» в городе, построенном из-за ошибки ученого, был поставлен памятник научной ошибке.

Стоять памятником собственной ошибке мне не хотелось.

Первая моя историческая работа была книга «Материал и стиль в романе Льва Толстого «Война и Мир»».

В книге меня интересовал вопрос о законах деформации исторического материала, обусловленных классовой принадлежностью автора. Целевая установка Толстого вела его к созданию дворянской агитки, к изображению победы дореформенной России дореформенными средствами.

Война 1812 года была в задании Толстого противопоставлена Крымской кампании. Это было предложение произвести не реформу, а возвращение. Современники Толстого понимали эту тенденцию романа. Любопытно отметить, что в карикатуре «Искры» (1868, No 16) пишущий Толстой изображен перед камином, на котором стоит статуэтка Наполеона, но не Первого, а Третьего.

Дальше идет очень важный вопрос об усвоении романом инерционных литературных форм. Я мало показал в книге (собираюсь это сделать сейчас), что весь беллетристический арсенал, которым пользовался Толстой, все положения романа были известны ранее по произведениям Ушакова («Последний из князей Корсунских»), Загоскина («Рославлев»), Булгарина («Петр Выжигин»), Вельтмана («Лунатик»), Петра Сумарокова («Кольцо и записка»).

Но у Льва Николаевича все эти традиционные ситуации имеют новую функцию и даны взаимодействиями, взятыми из поэтики натуральной школы. Роман иначе сопоставляет привычные романы и дает их в ином лексическом плане. Авторское намерение не было вполне выполнено. Классовые читательские группировки являются своеобразными резонаторами литературного произведения. Задание автора написать роман против разночинцев, так сказать, роман противореформенный, не удалось. Целевая установка автора не совпала с объективной ролью его произведения.

Изучение литературной эволюции должно быть производимо при учете социального контекста, должно быть осложнено рассмотрением различных литературных течений, неравномерно просачивающихся в различные классовые прослойки и различно вновь ими создаваемых.

Эти предпосылки определили собою мою последнюю работу о «Матвее Комарове, жителе города Москвы».

Мне казался не выясненным вопрос о внезапном появлении русской прозы в 30-х годах 19-го века.

Отыскивая ее истоки, я установил ее связь с прозой 18 века. От Вельтмана через «Кащея Бессмертного», от Даля через сказку «О воре и бурой корове» я пришел к Чулкову. От Толстого с его народными сказками, с его попыткой работать на мужика я пришел к Комарову.

Проза 18 века имела массовый характер. Было много книг с довольно большими тиражами и с переизданиями. Проза эта обслуживала низший слой дворянства, купечества и часть крестьянства, тяготеющего к мещанству.

Поднятие русской прозы, вероятно, объясняется поднятием класса, который она обслуживала. Русская проза в 30-х годах не появилась заново, а изменила свою функцию.

III.

5. Понятие литературной синхронической системы не совпадает с понятием наивно мыслимой хронологической эпохи, так как в состав ее входят не только произведения искусства, хронологически близкие, но и произведения, вовлекаемые в орбиту системы из иностранных литератур и старших эпох. Недостаточно безразличной каталогизации сосуществующих явлений, важна их иерархическая значимость для данной эпохи.

При изучении этих вопросов нужно помнить, что темп эволюции различных идеологических надстроек не должен непременно совпадать с темпом развития базиса.

Маркс в недописанном «Введении к критике политической экономики» отмечал эти несовпадения:

«6… неравное отношение развития материального производства, напр., к художественному. Вообще, понятие прогресса не следует брать в обычной абстракции… Но подлинно затруднительный пункт, который следует здесь обсудить, заключается в следующем: каким образом производственные отношения, как правовые отношения, испытывают неравномерное развитие.

Следовательно, напр., отношение римского частного права (к уголовному и публичному праву это относится меньше) к современному производству» (Карл Маркс, «К критике политической экономики», Птг., 1922, стр. 87).

Так, например, в буржуазной Англии сохранились в неприкосновенности многие формы феодального законодательства. Во Франции же после революции старое римское право было приспособлено к новейшим капиталистическим отношениям.

Так спародированные формы Пушкинского и Лермонтовского стиха были приспособлены Некрасовым и поэтами «Искры» (Минаевым, Курочкиным и др.) для создания обличительной гражданской поэзии.

Можно думать, что классическими произведениями часто называются именно те, которые утратили свою первоначальную целенаправленность, стали целиком инерционными блоками.

Цензоры старого времени хорошо это понимали. Цензор Ольдекоп (1841) был за трагедию. Он писал следующее:

«Вообще трагедию можно подобно опере и балету считать самой безвредной отраслью драматического искусства».

И в другом месте:

«Если трагедии представить более обширное поле, этим уменьшится влияние комедии. Публика, видевшая «Короля Лира», с меньшим участием будет смотреть «Ревизора». Нашед в трагедии удовольствие чисто литературное и художественное, она не будет с такой жадностью искать намека к комедии».

Совершенно ясно, что трагедия, в частности, греческая трагедия и трагедия Шекспира, в свое время имела резкую направленность. Но позднее (ко времени Ольдекопа) трагедия сделалась «литературным удовольствием».

При учете значения учебы у классиков несомненно нужно учитывать этот характер «литературного удовольствия», связанного с самим понятием классичности.

IV.

8. Вскрытие имманентных законов истории литературы (resp. языка) позволяет дать характеристику каждой конкретной смены литературных (resp. языковых) систем, но не дает возможности объяснить темп эволюции и выбор пути эволюции при наличии нескольких теоретически возможных эволюционных путей <…>. Вопрос о конкретном выборе пути, или по крайней мере доминанты, может быть решен только путем анализа соотнесенности литературного ряда с прочими историческими рядами.

Декларация

Возникновению новой формы предшествует процесс количественного накопления в инерционной форме (в ее, так сказать, неответственных местах) элементов, просачивающихся из соседних социальных рядов.

Процессы совершаются скачком, превращением отклонения в качество нового жанра. Сама старая форма, существуя и не изменяясь формально, изменяется функционально.

«Толстовка» — первоначально костюм (охотничий) дворянина. Такой костюм носил и Толстой, и Тургенев. Этот же костюм уже на выходах Толстого (там, где должен был быть сюртук) стал «толстовкой». И это уже другой костюм, хотя он тот же самый. «Толстовка» у советского служащего — это, так сказать, третья форма, третье изменение функции. Дело осложняется еще тем, что «толстовка» находится под влиянием френча и пиджака. И тут мы на истории костюма могли бы выяснить очень сложное социальное взаимоотношение.

Изобретение новой формы не уничтожает совсем формы инерционной, но только изменяет (обычно сужает) сферу их применения. Так отжившие в высокой литературе жанры волшебной сказки и рыцарского романа переходят в литературу детскую и лубочную.

Литературная эволюция должна быть осознана не как непрерывный поток, не как наследование определенного имущества, а как процесс со сменой взаимоборствующих форм, с переосмыслением этих форм, со скачками, разрывами и т.д.

Литература (так! — А. Г.) должна изучать непрерывность меняющейся системы способов социального воздействия.

Обычное представление о формальном методе застыло на первоначальной стадии, когда определялись элементарные понятия, подбирался материал и утверждалась терминология.

Для меня формализм — пройденный путь, пройденный и оставленный позади уже за несколько этапов. Важнейшим этапом был переход на учет функции литературной формы. От формального метода осталась терминология, которой сейчас пользуются все.

Для изучения литературной эволюции в функциональном плане, по моему мнению, необходимо ознакомление с марксистским методом во всем его объеме.

Конечно, я не объявляю себя марксистом, потому что к научным методам не присоединяются.

Ими овладевают и их создают.

РГАЛИ. Ф. 562. Оп. 1. Ед. хр. 86.

Данная статья является частью проекта «Из истории советского литературоведения», поддержанного Институтом «Открытое Общество», грант A1D719.