Руднев реальность как ошибка

Руднев В. Реальность как ошибка — файл n1.docx

Руднев В. Реальность как ошибка

Доступные файлы (1):

n1.docx

Реальность как ошибка

ВАДИМ РУДНЕВ

РЕАЛЬНОСТЬ

КАК ОШИБКА

МОСКВА

«Гнозис»

2011

Руднев В. П.

Реальность кик ошибка. М.: Гнозис, 2011. — 320 с.

ISBN 978-5-94244-032-9

Вадим Руднев философ, психолог и психотерапевт. Автор книг: «Винни Пух и философия обыденного языка». М., 1994, 1996, 2001, 2010, «Морфология реальности: Исследования по «философии текста». М., 1996, «Энциклопедический словарь культуры XX века». М., 1997, 1999, 2001, 2009, «Прочь от реальности: Исследования по философии текста». II. М., 2000, «Метафизика футбола: Исследования по философии текста и патографии». М., 2001. «Характеры и расстройства личности: Метапсихология и патография». М., 2002, «Божественный Людвиг: Витгенштейн — формы жизни», М., 2002, «Тайна курочки Рябы: Безумие и успех в культуре», М., 2004, «Словарь безумия» М., 2005, «Апология нарциссизма: Исследования по психосемиотике», М, 2007, «Философия языка и семиотика безумия: Избранное», М., 2007, «Гурджиев и современная психология». М., 2010, «Полифоническое тело». М., 2010, «Введение в шизореальность», М., 2011.

Книга публикуется в авторской редакции.

Представим себе берег реки, на берегу пасутся дикие кабаны. Светит солнце, лес шумит от порывов ветра и так далее. По нашему мнению, это не является картиной реальности, пока в нее не введен наблюдатель — человек. Реальность — свойство человеческого мышления. Понятие реальности придумано человеком, причем высокоорганизованным человеком, различающим имена (берег, река, кабаны, ветер) и предикаты (пастись, течь, светить, шуметь).

Более того: чтобы можно было сформулировать человеческую идею реальности как внешнего мира, нужно, чтобы в языке существовали пропозициональные установки. Он видит, как на берегу реки пасутся дикие кабаны. Понятие реальности, таким образом, это результат занимающего многие тысячелетия процесса развития языка.

Реальность, таким образом, — это в принципе языковое явление, результат постепенного соглашения между людьми, которое развивалось на протяжении многих тысячелетий.

На обложке — Максим Суханов в роли царя Бориса (фильм «Борис Годунов» Владимира Мирзоева). Фото Лены Керн.

ISBN 978-5-94244-032-9 © В. П. Руднев. 2011

© ИТДГК «Гнозис». Оформление. 2011.

Посвящается Михаилу Бойко, Кириллу Горелову, Владимиру Мирзоеву, Татьяне Михайловой и Максиму Суханову

ОГЛАВЛЕНИЕ

Введение………………………………………………………………………………. 5

Глава первая. Реальность…………………………………………………… 8

Глава вторая. Реализм……………………………………………………….. 18

Глава третья. Бессознательное……………………………………….. 35

Глава четвертая. «Логико-философский трактат» Витгенштейна……………………61

Глава пятая. Реальность как ошибка………………………………. 75

Глава шестая. Бессознательное как тело………………………… 116

Глава седьмая. Микроанализ…………………………………………….. 134

Глава восьмая. Формула магии…………………………………………. 169

Глава девятая. Реальность и бессознательное……………….. 198

Глава десятая. Смерть Бориса Годунова………………………… 218

Приложение. Эксперимент со смертью………………………… 261

Литература………………………………………………………………………….. 306

Введение

Сознание человека вторгается в жизнь не хронологически, а феноменологически, событийно, когда он перестает претерпевать жизнь, а начинает о ней размышлять. Все прошлое человека, вторгшегося в жизнь, является ему и переосмысливается им потом. И так повторяется много раз. Можно сказать, что человек вторгается в жизнь, когда нарушается хронологический порядок его биографии, когда он может сказать: «Вот я сейчас живу — все остальное пока не существенно, со всем остальным я разберусь потом. А сейчас самое важное сохранить этом «сейчас», не перейти в нудительную бессмысленную хронологию». Но этого пробуждении к жизни может вообще не произойти, и жизнь человека ограничится только хронологической биографией. Таки живет большинство людей. События, которые в принципе не хронологичны, заменят им повторение прошлого. Но цикл и отрезок от рождения к смерти — это одно и то же.

Жизнь начинается тогда, когда человек вторгается в модальность жизненных миров других людей ахронно. Возможно, когда он начинает читать или просто наблюдать за жизнью.

Жить в подлинном смысле — значит быть отстраненным от жизни. Открытие: «Вот я живу сейчас!» — это частичное отстранение от жизни, взгляд на нее со стороны: «Вот это сейчас моя жизнь, и я ее главный герой», это осознание себя главным героем своей жизни чрезвычайно важно. В этот момент человек берет на себя ответственность за свою жизнь и снимает ее со своих близких. И родители, и братья, и сестры,

5

и дети, и внуки псе становятся его братьями, партнерами по бытию. Но он единственный, кто может сказать о себе «Я» (никто не может за меня жить, как никто не может носить за меня мою шляпу — Витгенштейн).

Истории жизни не существует, во всяком случае, она не важна и искусственно сконструирована другими, достаточно второстепенными персонажами. Время останавливается навсегда, когда человек пробуждается. Или оно превращается в запутанный клубок, если он пробуждается к жизни не полностью и время от времени опять засыпает парадоксальным сном хронологии. Хронологические отрезки его жизни проживаются впустую. В эти моменты он отторгается от сознания жизни, становится, как все, теряет свою роль главного героя. Иногда он засыпает так до самой смерти, и тайны жизни не открываются ему. Он перестает понимать, что скука, стыд, ненависть, тщеславие, боль, жалость, даже любовь все это принадлежит неосознанной части жизни и ничего не значит для подлинной ахронной жизни. Когда человек начинает быть наблюдателем жизни, пространство и время перестают для него быть значимыми. «Не пустил меня солдат, меня, мою бессмертную душу» («Война и мир»), И этот момент озарения хронологическое время теряет свое значение. И это мгновение может быть растянуто настолько, насколько это нужно для полного осознания себя. Так Кришна является царевичу Арджуне, и время останавливается до тех пор, пока ему не объясняется, что жалеть своих врагов-родственников бессмысленно, что смерти нет, а долг кшатрия воевать — бесстрастно убивать или бесстрастно быть убитым.

Для такого вторжения в жизнь необходима остро критическая ситуация или сенсорная депривация — вот почему к озарению человек может прийти в тюрьме (Боэций, Даниил Андреев).

Но что же такого человек узнает о жизни, что так хотя бы на время потрясает его? Это сознание себя главным героем, а также осознание Бога автором его (главного героя) жизни и жизни других людей.

6

Осознание Бога, выпадение из повседневной жизни как бы гарантирует человеку защищенность от перепетий повседневной жизни. Если Бог со мной, если я с Богом, со мной ничего плохого не может случиться. Если это озарение навсегда, то человек становится святым. Если оно возникает лишь по временам, то он становится лишь «великим человеком», кумиром простых людей, и неосознанное хронологическое существование время от времени затягивает его в омут хронологического сна жизни.

7

Глава первая

Реальность

Разложим слово «реальность» на семантические составляющие, как это делали тридцать лет назад Дж. Кац и Дж. Фодор (Katz 1972) (хотя эта методика много раз критиковалась — см., например (Weinreich 1974), если не ставить перед собой слишком глобальных теоретических задач, она вполне может быть использована как рабочая). Итак, реальность — это:

(1) совокупность всего, что существует;

(1.1) совокупность всего, что существует независимо от человеческого сознания;

(1.2) совокупность всего материального.

Прежде всего, реальность, таким образом, противоположна вымыслу, всему тому, что мы изучали до этого. Эту противоположность мы и попытаемся подвергнуть деконструкции.

Чрезвычайно большие сложности связаны с понятием существования. Сложности эти можно в двух словах описать так.

Глагол «существовать» существует одновременно в двух функциях — как предикат и как квантор, а именно квантор существования. Когда мы говорим, что, например, «существует много интересных вещей», то мы используем это понятие в его кванторном значении, как бы приписывая его всему высказыванию и забывая о его предикативном значении. Но тот факт, что высказывание:

8

Не существует многих интересных вещей, — то есть отрицание этого предыдущего высказывания — делает предложение бессмысленным, позволяет задуматься о том, является ли вообще существование обычным предикатом. Об этом написано подробное исследование Дж. Э. Мура («Является ли существование предикатом?» (Moore 1959), а Б. Рассел предложил остроумное решение этого вопроса: считать, что «существование» — это свойство не высказывания, а пропозициональной функции (Russell 1980).

Но тогда остается еще такой парадокс: например, когда мы говорим:

Ведьм не существует,

то мы высказываем нечто вроде:

Существуют такие ведьмы («существовать» как квантор), которые не существуют («существовать» как предикат).

Этот парадокс можно разрешить при помощи различных логических процедур, например, при помощи расселовской теории дескрипций. Но он продолжает существовать психологически в виде максимы: «Как же это не существует, если про него можно сказать, что оно не существует. Если бы оно не существовало вовсе, то не о чем было бы вообще говорить». Стало быть, оно как-то существует в моем сознании и в сознании окружающих, в воображении, в некоем «третьем мире» (Поппер 1983).

Мы говорим, что Шерлок Холмс никогда не существовал, но это значит, что любое высказывание о нем не должно иметь смысла. Однако мы интуитивно прекрасно чувствуем, что высказывание: «Шерлок Холмс жил на Бейкер-стрит» в каком-то смысле истинно, а фраза «Шерлок Холмс был женат» или «Шерлок Холмс прекрасно играл на виолончели» в каком-то смысле ложно. Они истинны и ложны в возможном мире рассказов Конан-Дойла и разговоров вокруг этих рассказов (Woods 1974). Но раз возможны эти разговоры вокруг несуществующих рассказов, значит, в каком-то

9

смысле, говоря, что Шерлок Холмс не существует, мы каким-то образом производим насилие над нашим языком, «злоупотребляем» (misuse) им.

Таким же парадоксопорождающим является слово «всё». Когда мы говорим, что реальность — это «всё существующее», то мы тем самым косвенным образом вообще даем понять, что «не-существующее» — это «не-всё». «Всё, что существует, реально. Всё, что не существует, не реально». Мы уже показали парадоксальность второй фразы, которая может означать только следующее: «Для каждого индивида истинным является то, что он является не существующим, и это и есть нереальное».

Итак, разграничить реальное и вымышленное по признаку существования оказывается очень трудно. И здесь можно говорить скорее о некоем «совокупном опыте» восприятия реального и вымышленного (Castaneda 1979).

Второй признак — независимость реальности от сознания. Здесь тоже все очень непросто. На протяжении тысячелетий конкурируют две противоположные философские традиции — объективно-материалистическая и субъективно-идеалистическая. Первая придерживается тезиса о независимости реальности от сознания;

согласно второй, только сознание реально — или, наоборот, реальной является реальность, к которой неприменимо понятие существования или несуществования и которая противопоставлена эмпирическому опыту (Bradley 1969).

Феноменологическому сознанию человека конца XX века трудно представить, что нечто может существовать помимо чьего-либо сознания (тогда кто же засвидетельствует, что это нечто существует?).

Но с другой стороны, и про вымысел нельзя сказать, что он полностью зависит от человеческого сознания и в этом фундаментально отличается от реальности. Мы не знаем, кто и когда написал «Слово о полку Игореве», и долгое время это произведение существовало помимо нашего сознания. Когда мы погибнем, оно останется, как останутся лес, природа, птицы и т. д. Можно возразить, что для того чтобы

10

сказать, что «Слово о полку…» вообще как-то может существовать, оно должно быть семиотически осмыслено, то есть нужно обладать каким-то кодом, чтобы прочитать этот памятник, иначе он прагматически превратится в просто вещь. Да, но и лес становится лесом, когда он получает имя «лес». Лес становится частью природы, когда ему соответствует определенное слово и когда есть более общее семантическое понятие природы. В этом смысле и вещи в равной мере являются предпосылками знаков, как и знаки — предпосылками вещей (Пятигорский 1973).

Третье свойство реальности — это ее материальность. Представляеггся, что здесь все обстоит так же сложно, как п с независимостью от сознания. Думается, что невозможно представить себе как неоформленную незнаковую материю (так сказать, просто материю в чистом виде), так и нематериализованный каким-либо образом знак (план выражения для функционирования знака не менее важен, чем план содержания (Ельмслев 1960)). Феноменологически противоречии» говорить, что «этот камень лежал на земле тысячи лет» н, стало быть, есть материя. Но, возможно, тогда не было снова «камень»? Можем ли мы себе представить, что нечто неназванное лежит (но тогда ведь могло не быть и слова, лежит»!), просто каким-то образом субзистирует на неназванной земле? Можно сказать, что идея о том, что камни существовали тысячи или миллионы лет, принадлежит каким-то определенным языковым играм (например, археологии), но отнюдь не всем играм. В философской языковой игре конца XX века очень трудно представить себе нечто материальное само по себе и само для себя, не связанное со своим семиотическим субстратом.

И опять-таки нельзя сказать, что вымышленное — это всегда нематериальное. Шерлок Холмс не существует, пишет Барри Миллер, потому что он «онтологически неопределен, мы не знаем, сколько у него было волос на голове п что он ел на завтрак» (Miller 1985). Но я могу на это возразить, что не знаю количества волос на голове Барри Миллера и тоже никогда с ним не завтракал.

11

Но Шерлока Холмса в принципе, с необходимостью нельзя пригласить на завтрак, а Билла Клинтона теоретически можно.

Но если детям приглашают на Рождество или на Новый год Деда Мороза и Снегурочку, разве можно после этого говорить, что Дед Мороз и Снегурочка не принадлежат каким-то образом реальности?

Человек, которому внушили, что Шерлок Холмс — реальное лицо, вполне мог бы пригласить Шерлока Холмса на обед. И Шерлок Холмс мог бы прийти к нему на обед не менее реальный, чем Дед Мороз или Санта-Клаус, например в виде одетого Шерлоком Холмсом актера.

Мне кажется, полагать, что нечто существует реально, равносильно тому, чтобы полагать, что некто полагает, что нечто существует. Поэтому бессмысленно говорить, что ведьм по существует и средневековая культура коренным образом заблуждалась относительно их существования. Быть может, пройдет несколько тысяч лет, и люди сочтут разумным сомневаться в существовании холодильников, а существование ведьм станет совершенно очевидным.

Можно сказать, что для людей почему-то важно, чтобы что то считалось вымышленным, а что-то оставалось реальным. Вероятно, потому, что вымышленное — это более просто организованное, им легче манипулировать. Вымысел — это упрощенная, «креолизованная» реальность.

Мне представляется, что реальность есть не что иное, как знаковая система, состоящая из множества знаковых систем разного порядка, то есть настолько сложная знаковая система, что ее средние пользователи воспринимают ее как незнаковую. Но реальность не может быть незнаковой, так как мы не можем воспринимать реальность, не пользуясь системой знаков. Поэтому нельзя сказать, что система дорожной сигнализации — это знаковая система, а система водоснабжения — незнаковая. И та и другая одновременно могут быть рассмотрены и как системы вещей, и как системы знаков.

По нашему мнению, специфика понятия реальности как раз состоит в том, что в ней огромное количество различных

12

цинковых систем и языковых игр разных порядков и что они так сложно переплетены, что в совокупности все это (реальность) кажется незнаковым. При этом для человеческого сознания настолько важно все делить на два класса (это обусловлено психофизиологически: (см., например, Иванов 1978; Деглин-Балонов-Долинина 1983) — на вещи и знаки, на действительное и выдуманное, — что ему (сознанию) представляется, что это деление имеет абсолютный онтологический характер.

Но мы не хотим сказать, что понимание реальности как семиотической системы подразумевает, что реальность — это нечто кажущееся, «нереальное». Утверждать это значило бы просто повторять идеалистическую философию. Что же нового дает такой подход, в соответствии с которым реальность понимается как знаковая система? Прежде всего такое понимание подразумевает правомерность подхода к реальности как к другим знаковым системам — естественному языку и «вторичным моделирующим системам». То есть применительно к такому пониманию можно говорить о морфологии реальности. В соответствии с общими задачами и общим ходом нашего исследования можно предположить, что эта морфология будет носить характер модальной морфологии.

Но прежде хотелось бы отметить два подхода, которые в принципе уже давно изучали реальность как семиотическую систему. Это прежде всего структуралистский подход, для нашего исследования представленный в наибольшей степени работами Ю. М. Лотмана, посвященными интерпретации культуры XVIII-XIX веков. Когда реальность уходит в прошлое, она психологически гораздо легче воспринимается как знаковое образование. Прошлое мы воспринимаем через систему свидетельств, которые носят эксплицитно семиотический характер (так, еще 20-30 лет назад устная речь не воспринималась как объект семиотического исследования; ее рассматривали не как самостоятельную систему, но как систему отклонений от письменной речи). Документы прошлого явственно показывают, насколько семиотизированной

13

была реальность. И нам кажется, что она была гораздо более семиотизированной, чем наша (аберрация дальности, по Л. Н. Гумилеву (Гумилев 1990). Вспоминая средневековье, мы вспоминаем, прежде всего, рыцарские турниры, куртуазную любовь, богословские споры и тому подобное (деконструкция такого повседневного понимания была успешно совершена Умберто Эко в его романе «Имя розы»).

Ю. М. Лотман показал семиотизированность достаточно близкой эпохи. Его замечательные работы о балах, картах, дуэлях, парадах и т. п. {Лотман 1971, 1975а, 1975Ь, 1977а, 1980, 1994) были чрезвычайно важным шагом (наряду с исследованиями французской школы Р. Барта и М. Фуко (Barth 1970; Foucault 1961,1966,1976) в понимании семиотической природы понятия реальности. Но все же Ю. М. Лотман изучал документы, и его предметом была культура. Думается, что он не разделил бы мнение, в соответствии с которым реальность — это в принципе семиотическая система, как слишком экстремистское.

Преимуществом лотмановского подхода было то, что он был застрахован от того, чтобы исказить свой материал, хотя он мог интерпретировать его как угодно. Но он не мог исправить лживых мемуаров Д. И. Завалишина {Лотман 1975) и не мог изменить ни строки в записных книжках П. А. Вяземского. В этом было и преимущество, и ограниченность его подхода.

Второе, не менее продуктивное направление объясняет реальность с точки зрения мифологии. Это и юнгианский подход, и тот, который называется неомифологическим.

При таком подходе обыкновенное яблоко сразу становится полифункциональным символом, и мы будем все время вспоминать всемирный закон тяготения, Адама и Еву, а также Елену Троянскую. Наиболее последовательно этот подход проведен в замечательном памятнике отечественной гуманитарной науки 60-80-х годов — в энциклопедии «Мифы народов мира».

Мы хотим представить, как можно изучать повседневную реальность, находясь внутри нее (сознавая всю опас-

14

ность субъективизма, которая неизбежна даже при самой осторожной интроспекции).

Представим себе поездку в поезде. Слышится стук колес, пассажир думает о чем-то своем или читает какую-то книгу, н соседнем купе плачет ребенок, слышится разговор соседей, по речь их непонятна (они говорят, кажется, по-эстонски), но радио передают популярную мелодию; пассажир видит н перкале свое отражение, другие соседи едят, кто-то храпит, за окном сменяются пейзажи. Вот примерно такова наша модель реальности. Это принципиально многоканальное сообщение, многое из которого воспринимающему совершенно не нужно, и поэтому он не обращает внимания на семиотичность львиной доли сигналов, а воспринимает их как нечто незнаковое, как помехи.

Другой пример. Человеку, находящемуся в депрессии или в состоянии психоза преследования, мир вокруг представляется ужасным. Такова его реальность. Психотик-параноик идет по улице, и отовсюду ему угрожает смертельная опасность. Проходящий человек как-то странно посмотрел (следят!), из-за угла вынырнула машина (ведь все подстроено, надо быть начеку!), дорожки специально не посыпаны песком (ясно, ведь все сговорились!). Эта «прогулка по психотической улице» взята нами из исследования современного психотерапевта (Волков 2000). Для подобного сознания реальность такова, какой она ему кажется. Стабильность улицы, по которой идет такой человек, будет заключаться не в ее материальных качествах, которые как раз будут меняться, а в семиотических, в том, что это улица Малая Никитская или Сивцев Вражек.

Рассмотрим теперь еще более простую ситуацию — поездку в трамвае. Ясно, что при этом что-то можно делать, а чего-то нельзя, а что-то обязательно нужно. Например, обязательным считается брать билет, можно сидеть или стоять, но нельзя, скажем, лежать. Вот мы описали поездку в трамвае с точки зрения деонтической модальности. Можно также представить себе удачную и неудачную поездку в трамвае (здесь будет задействована аксиологическая

15

модальность). С точки зрения эпистемики, чтобы поехать на трамвае, нужно знать номер маршрута, направление и пункт конечной остановки. Неведение или неполное знание может привести к ошибочным действиям. С точки зрения темпоральной ясно, что нужно более или менее знать расписание (хотя бы тот факт, что ночью трамваи не ходят). С точки зрения пространства важно, откуда, куда и с какой скоростью едет трамвай. Наконец с точки зрения алетики понятно, что на трамвае невозможно пересечь Ла-Манш. Актуализировав нарративные модальности применительно к такому небольшому отрезку повседневной реальности, как поездка на трамвае, можно выстроить нечто вроде модального нарративного дискурса, но уже не вымышленного, а повседневнореального. Вот конфигурация Ах+, D+, Ер+, А1+, Т+, S+, которую можно охарактеризовать как «удачная поездка»: пассажир вошел с задней двери, уступил место старушке (деонтика), народу было мало, пассажиры не толкались и не переругивались (аксиология), трамвай шел быстро и ни разу в дороге не сломался (пространство), пассажир, о котором идет речь, сел на свой маршрут и доехал благополучно до своей остановки (эпистемика), трамвай не опаздывал (время), и никаких чудес не случилось, трамвай не превратился в «заблудившийся трамвай» (алетика).

А вот неудачная в модальном плане поездка: пассажир ждал трамвая полчаса, вагон был битком набит людьми, поэтому билет взять не удалось, тем не менее, вскоре появился контролер, и пассажиру пришлось заплатить штраф, всю дорогу он ехал стоя, трамвай два раза сходил с рельс, водитель не объявлял остановок вовсе или объявлял так, что ничего нельзя было понять, и поэтому пассажир понял, что едет в совершенно неизвестном ему направлении, когда было уже поздно.

Так средний человек проживает практически всю свою жизнь, не замечая, что он существует в повышенно и напряженно семиотизированном континууме:

девочка станет взрослой и станет жить взрослой жизнью; выйдет замуж, будет читать серьезные книги, спешить и опазды-

16

вать на работу, покупать мебель, часами говорить по телефону, стирать чулки, готовить есть себе и другим, ходить в гости и пьянеть от вина, завидовать соседям и птицам, следить за метеосводками, вытирать пыль, считать копейки, ждать ребенка, ходить к зубному, отдавать туфли в ремонт, нравиться мужчинам, смотреть в окно на проезжающие автомобили, посещать концерты и музеи, смеяться, когда не смешно, краснеть, когда стыдно, плакать, когда плачется, постепенно седеть, красить ресницы и волосы, мыть руки перед обедом, а ноги перед сном, платить пени, расписываться в получении переводов, листать журналы, встречать на улице старых знакомых, выступать на собрании, хоронить родственников, греметь посудой па кухне, пробовать курить, пересказывать сюжеты фильмов, дерзить начальству, жаловаться, что опять мигрень, выезжать за город и собирать грибы, изменять мужу, бегать по магазинам, смотреть салюты, любить Шопена, мечтать о поездке за границу, думать о самоубийстве, ругать неисправные лифты, копить на черный день, петь романсы, ждать ребенка, хранить давние фотографии, визжать от ужаса, осуждающе качать головой, сетовать на бесконечные дожди, сожалеть об утраченном, слушать последние известия по радио, <…> одеваться по моде, ругать правительство, жить по инерции, пить корвалол, проклинать мужа, сидеть на диете, уходить и возвращаться, красить губы, не желать ничего больше, навещать родителей, считать, что все кончено, сидеть на бюллетене, лгать подругам и родственникам, забывать обо всем на свете, занимать деньги, жить, как живут все.

17

Познать себя куда труднее, чем окружающих. 

Глава седьмая. Психозы, неврозы и согласованный бред

Он [Фрейд] сказал <…> примерно следующее: нечто такое, что было отвергнуто изнутри, появляется вновь, но уже вовне. Но может оказаться так, что нечто первичное в бытии субъекта не проходит символизации и тем самым оказывается не вытеснено, а отвергнуто.

(Жак Лакан. Психозы.)

До сих пор в нашей книге мы рассматривали только психозы и противопоставляли им «норму», слово, которое мы брали в кавычки, поскольку относились к ней с некоторым пренебрежением как к чему-то сомнительному, чего, возможно и не существует вовсе.

На самом деле подлинной нормы и не существует. «Нормальный человек… – это просто благополучный психоз, психоз, хорошо приведенный в гармоническое соответствие с опытом»[47]47

  Лакан Ж. Семинары. Книга 5. Образования бессознательного (1957/1968). М.: Гнозис/Логос, 2002. С. 250.

[Закрыть]

. Мы обращаемся к неврозам, которые и есть эта «норма». С одной лишь важной оговоркой: есть острые неврозы, а есть «неврозы характера», т. е. хронические неврозы, растянувшиеся на всю жизнь. Они и есть «норма». Диалектику такой нормы мы подробно проанализировали в главе «Нормальная жизнь» нашей книги «Диалог с безумием», к которой мы и отсылаем читателя[48]48

  Руднев В. Диалог с безумием. М.: Аграф, 2005.

[Закрыть]

.

Механизм образования острых неврозов и психозов во многом противоположный, что можно видеть из приведенной выше в качестве эпиграфа к этой главе цитаты из Лакана. В обоих случаях имеет место соотношение внутреннего и внешнего. Но при неврозе внешние впечатления переносятся внутрь из реальности (инроецируются), затем они вытесняются в бессознательное и оттуда при помощи механизма «возвращения вытесненного» (важнейший термин Фрейда) отправляются обратно вовне в виде невротического симптома. При психозах происходит обратное: некие внутренние невыносимые психические содержания проецируются вовне в виде бреда и галлюцинаций, «странных объектов» Биона[49]49

  Подробно о соотношении внутреннего и внешнего см. в главе «Внутри и снаружи» нашей книги: Руднев В. Странные объекты: Феноменология психотического мышления. М.: Академический проект, 2014.

[Закрыть]

. Чрезвычайно важно, как подчеркивает Лакан, что при психозах психические констелляции не вытесняются, а отвергаются, то есть превращаются в асемиотическое Реальное. Совсем иное происходит при острых неврозах. Невротические симптомы семиотичны. При истерии процесс семиозиса переходит на собственное тело субъекта. У истеричного отнимаются руки и ноги, он не может говорить. У него какие-то парезы, онемения членов или, наоборот, истошный крик и плач. И все это имеет определенное значение: «Обратите на меня внимание», «Помогите мне». Об этом писал Томас Сас[50]50

  Сас Т. Миф душевной болезни. М.: Академический проект, 2010.

[Закрыть]

. Или при истерической конверсии невралгия лицевого нерва становится индексальным метонимическим знаком ранее полученной пощечины.

Таким образом, искажение семиозиса происходит по двум направлениям. Первое – это перенесение его на собственное тело, второе – иконизация, вернее, индексация знаков. При обсессивно-компульсивном неврозе предметы деиконизируются – конвенциализируются или индексируются. В чем особенность мышления обсессивно-компульсивного человека? В том, что он все время видит во всем знаки: благоприятные или неблагоприятные. Мир полон примет. Полное ведро или пустое – это значит: можно идти или нельзя. Семиотика обсессивно-компульсивной личности носит деонтический характер, существует в режиме «можно», «нельзя» или «должно», в то время как истерическая семиотика существует в аксиологическом режиме «хорошо», «плохо», «безразлично». Семиотика обсессивно-компульсивного сознания имеет много вещей, но мало значений. В сущности, все сводится к двум значениям: «благоприятно» и «неблагоприятно». Оба типа неврозов связаны с избеганием осуществления желания, но обсессивно-компульсивный это делает напрямую, путем механизма защиты изоляции аффекта (как установил Фрейд в работе «Торможение, симптом и страх»), в то время как истерический механизм защиты – вытеснение – работает в режиме наращивания аффекта. При этом обсессивный изолирует из вещи в событие (пустое ведро – никуда не пойду), а истерик вытесняет из события в вещь (дали по лицу – невралгия лицевого нерва). При этом характерно, что событие обсессивно-компульсивного – это минус-событие, а вещь истерика – это квази-вещь. В этом их родство и противоположность депрессивной антисемиотике, где редуцируются как вещи, так и события.

При переходе в шизофрению все знаковые системы распадаются, при параноидной шизофрении нет ни знаков, ни вещей, одни голые смыслы, в этом и состоит пресловутый отказ психотика от реальности. Смыслы возникают из ничего, как при бредово-галлюцинаторном комплексе, когда субъект (переставший в точном смысле быть субъектом, так как нормальный субъект – это субъект знаковый) видит и слышит то, чего нет, и разговаривает на языке, который не имеет для окружающих никакого значения. При паранойе смыслообразование отталкивается от вещей, пусть не имея с ними ничего общего, при параноидной шизофрении вещи уже не нужны. Промежуточный случай, когда шизофреник с параноидным (уже не паранойяльным!) бредом преследования вычитывает из газет, выслушивает из сообщений по радио и высматривает из телевидения некие угрожающие послания о себе, имеет переходный характер в семиотическом смысле, как имеет переходный характер феномен иллюзии в галлюцинаторном мышлении. Когда параноик говорит, что жена за этим столом занималась любовью с соперником, он все же видит реальный стол и отталкивается от него. При параноидном бреде нет даже тех наводящих фраз или вещей, от которых можно отталкиваться. Этих фраз и вещей вообще может не быть, они уже не нужны. Преследователь возникает из ничего, из воздуха: голос в акустической галлюцинации, призрак в визуальной галлюцинации и т. д. Знаковая система шизофренику не нужна. Вернее, не нужна знаковая система, строящаяся на внешних знаконосителях. В этом хоть и набившая оскомину, но все же остающаяся верной аналогия между психозом и сновидением. Там тоже нет знаконосителей во внешней сновидцу системе вещей. Там тоже знаковые системы плетутся из неведомых субстанций. Таким образом, верным остается тезис о том, что в сновидении каждую ночь человек временно погружается в полное безумие.

В случае обыкновенного вранья, даже если предположить, что сам говорящий верит в то, что он говорит, он отсылает нас к какому-то возможному миру, в котором его выказывание в принципе могло бы быть истинным. В случае бредово-галлюцинаторного высказывания отсылка к такому миру невозможна, если мы, скажем, в принципе не верим, что инопланетяне существуют. Бредовое высказывание встраивается в целостную бредовую концепцию, или бредовую систему; обыденное вранье встраивается в обыденный мир как его возможный вариант. В этом смысле бредовое высказывание ближе художественному высказыванию, в котором знаки также не подкреплены реальными денотатами. «Однажды играли в карты у конногвардейца Нарумова». В этом случае художественное высказывание не есть ложь, потому что оно не встраивается в систему высказываний об обыденном мире, но встраивается в систему художественного мира, где все или большинство высказываний лишены денотатов, так как за пределами художественного мира «Пиковой дамы», если судить его с точки зрения обыденного мира, на самом деле не существует ни Нарумова, ни Германна, ни старухи графини, ни Лизы, ни графа Сен-Жермена. В этом близость бредового высказывания художественному высказыванию и близость бреда в целом художественному творчеству, о чем неоднократно писали психиатры. Различие при этом только в том, что для писателя, который не является безумным, мир обыденности и мир художественного дискурса четко разделяются, и он понимает, что говорит о несуществующих вещах. В случае бреда имеет место убежденность в реальности того, о чем говорится, если об этом вообще говорится. Не может быть бреда, в реальности которого пациент сомневается.

Неврозы в отличие от психозов встроены в согласованный бред. Более того, они и составляют стержень и сущность согласованного бреда. В чем суть согласованного бреда? В том, что люди «договорились» называть определенные вещи определенными именами, в то время как эти имена к этим вещам определенно не имеют никакого отношения. Они ими не являются. Человеческий язык – вот источник согласованного бреда. Я вижу кошку. Но что же здесь бредового? То, что этот набор звуков к кошке не имеет никакого отношения. Кошка сама по себе, а слово «кошка» само по себе. Такую реальность мы называем шизотической, в противоположность шизофренической реальности.

Культура, построенная на конвенциональном языке, – это то, что отличает животное от человека. Любая культура – это шизокультура. Потому что человека от других животных отличает именно «шизо». «Шизо» – это возможность конвенционального языка. Например, охотиться на дикого зверя можно, только имея примитивные навыки конвенционального языка. А что это значит? Это значит, в первую очередь, что важна не добыча, а сама охота. В определенном смысле примитивный человек заблуждается, когда думает, что посредством охоты он добывает себе пищу. Пища тут не главное. Этим действием он запечатлевает себя как человека. «Обходи справа, обходи слева, а я пойду по центру». Но эти слова не похожи на реальность, т. е. они и не могут быть похожи на реальность. Ведь это только слова! Но слова воздействуют на реальность. Охотник действительно убивает зверя. Но как при помощи слов можно убить зверя? Только галлюцинаторно. В этом смысле мы говорим, что человек живет в шизореальности. Само копье убьет зверя не потому, что оно сделано руками человека, а потому, что оно сделано руками говорящего человека. Палка в руке обезьяны – это действительно палка. Копье в руке охотника – это шизо-копье. Потому что слово «копье», которым он называет копье, не похоже на то, что он называет копьем. Палка в руках обезьяны – она и есть палка. Но когда первый человек спросил второго: «Что ты держишь в руке?» и тот ответил: «Я держу копье», то оба они беседовали, находясь в шизореальности.

Почему же непохожесть знака на денотат делает происходящее шизотическим? Вспомним доказательство существования внешнего мира, предложенное Муром. Он поднимал поочередно то правую, то левую руку и говорил: «Я знаю, что это рука». Он так делал потому, что слово «рука» не похоже на саму руку. Его неудача заключалась в том, что он не до конца проработал шизотичность самого жеста поднятия руки. Его доказательство существования внешнего мира было шагом вперед, но оно не стало доказательством шизотичности мира. Мур оставался в рамках предубеждения, что реальность – это реальность, а культура – это культура.

Витгенштейн в трактате «О достоверности» сделал шаг вперед, сказав: наше знание о том, что это наша рука, есть некоторая конвенция, через которую невозможно перешагнуть, иначе мы все сойдем с ума. Мысль была очень глубокая, но поскольку Витгенштейн действительно боялся сойти с ума, он тоже не пошел дальше и не сказал, что такие непреодолимые условия исходят из фундаментальной шизотической установки.

Осознание условности того, что человек знает, что у него есть рука и что это его рука, еще не является фактом подлинной реальности. Где же начинается шизопоэтика и что служит ее основанием? То, что слово «рука» не похоже на саму руку и что поэтому «Я знаю, что это моя рука» ничем не отличается от «соотношения неопределенностей» Гейзенберга или каких-то других сложнейших физических законов.

Но почему арбитрарность знака – само появление арбитрарного знака – означала шизотизацию всего остального? Допустим, человек говорит: «Это копье», а другой человек ему возражает: «Это не копье, это небольшая кошка». На каком основании мы считаем второго (если он не шутит) сумасшедшим? На том, что «копье» на самом деле означает копье, а не кошку. Вспомним полемику между аналитическими философами, обсуждавшими вымышленную реальность fiction. Один их них говорил, что Шерлок Холмс никогда не существовал, поэтому фраза «Шерлок Холмс жил на Бейкер-стрит» ложна и даже бессмысленна. Другой философ ему возражал, что в таком случае одинаково бессмысленными и ложными будут фразы «Шерлок Холмс жил на Бейкер-стрит» и «Шерлок Холмс жил на Парк лейн», но это не так. Значит, в мире рассказов Конан Дойла Шерлок Холмс жил на Бейкер-стрит. Но тот ученый, который утверждал противоположное, не был сумасшедшим, он просто исходил из наивной установки, что никакого вымышленного мира не существует, что это просто слова, не похожие на реальность, и поэтому все равно, где жил Шерлок Холмс, если на самом деле он нигде не жил. Вот так и человек, который говорит на копье, что это кошка, гораздо умнее того, который называет это копьем, потому, что копье и кошка – это просто слова и они одинаково вымышленные, одинаково непохожи на то, что они якобы означают. Привычка называть копье копьем, а кошку кошкой – это все равно что привычка читать на ночь любовные романы. Одни предпочитают любовные романы, другие – детективы[51]51

  Руднев В. Введение в шизореальность. М., 2011.

[Закрыть]

.

Каждый невротик видит кошку по-разному. Истерик умилится кошке, будет ее звать: «Кыс-кыс-кыс! Какая красивая кошечка! Ах ты моя хорошая!», и тут же потеряет к ней всякий интерес. Компульсивный больной вначале точно определит цвет кошки (уже не черная ли?) и убедится, что она не перебежит ему дорогу. Для депрессивного кошка либо вообще не будет представлять никакого интереса, если ему совсем плохо, или, если ему не так уж плохо, он, наоборот, может взять ее к себе. «Я вижу кошку. Я ничего не вижу, если нет меня. А когда появился Я, то я стал видеть шизо-кошку через призму своего языка, и то уже не кошка, но часть культуры».

Человек только тогда стал Homo sapiens, когда он стал Homo Shizophrenicus. Согласно гипотезе Т. Кроу, у высшего животного произошла генная мутация, в результате которой возник язык как способ называть вещи совершенно произвольными именами[52]52

  Crow Т. Is schizophrenia the price that Homo sapiens pays for language? // Schizophrenia Research. 1997. V. 28.

[Закрыть]

. Произошел раскол между природой и культурой. Вместо природы появились реальность как агломерат странных объектов и культура как система странных объектов. Почему «кошка» странный объект? Потому что она на меня странно смотрит, она пытается вступить со мной во взаимодействие. (Когда кошка мне подмигивает, как Передонову, то это уже шизофрения.) Вместе с языком и реальностью появилась возможность наррации, которая загадывала человеку загадки. «Я видел кошку». – «А что такое „кошка“?» – «Это такая странная хрень, которая на меня смотрела, потом подошла ко мне и стала мурчать. Я назвал ее Муркой». Но если бы, как в стихотворении Маршака, человек назвал бы кошку кошкой, то культура не возникла бы. Кошка сама по себе не имеет к человеку никакого отношения, так же как волк или слон. Но, превратившись в странные шизообъекты, кошка, волк и слон стали частью культуры как системы странных объектов, а точнее ее субсистемы, которую мы назвали «животным царством».

Что такое культура? Это система вещей, которые мы навали произвольными именами. Культура – это наш коллективный согласованный бред, архетипический по своей основе, так как он производен от системы тотемизма. Мы умеем играть в разные языковые игры: говорить о погоде, читать лекции, делать свои дела в заранее отведенном для этого месте, крыть крышу, писать книги, работать на токарном станке, водить машину, переходить улицу на зеленый свет, смотреть сериалы по телевизору. Все это виды согласованного бреда. Согласованный – да! Но почему же бред?

Что такое бред? Бред происходит от слова «брести». Это когда человек бредет куда-то, сам не зная куда, и вдруг видит кошку: «Ничего себе, это же кошка!» Или когда Репин увидел бурлаков, он сказал: «Ничего себе, это же бурлаки!». Он увидел бурлаков как странные объекты и написал картину «Бурлаки на Волге», которая представляет собой бред. Изможденные люди тащат за собой корабль. Мне кажется, что это совершенно бредовое зрелище[53]53

  Руднев В. Новая модель шизофрении. М.: Аграф, 2012.

[Закрыть]

.

Но ведь деятельность человека по большей части разумна. Он моет руки перед едой, после еды жена моет его посуду. Перед сном он читает книгу, утром чистит зубы, делает зарядку, а потом… отправляет в газовую камеру пару сотен евреев.

А какая альтернатива культуре? Только подлинный несогласованный индивидуальный бред! У сумасшедшего судьи Даниэля Шребера, который написал о себе замечательные мемуары, время от времени происходило то, что он называл чудом воя. Вот как описывает и интерпретирует чудо воя Лакан:

Состоит оно в том, что он не может удержаться от продолжительного крика, приступ которого настолько силен, что будь у него что-нибудь в этот момент во рту, отмечает судья, он вынужден был бы это выплюнуть. Ему приходится сдерживаться, чтобы это не произошло на людях, что удается далеко не всегда. Явление поразительное, если рассматривать этот крик как крайнюю, максимально редуцированную границ у двигательного участия ротовых органов речи. Представьте себе речь, соединенную с голосовой функцией, абсолютно лишенной значения, но содержащую в себе в то же время все значения, какие только возможны. <…> Вой – это всего-навсего означающее в чистом виде[54]54

  Лакан Ж. Семинары. Книга 3. Психозы. М., 2014. С. 186–187.

[Закрыть]

.

Можно сказать, что чудо воя судьи Шребера выражает безальтернативную бредовую истину. Истина шизофреника тотальна и транслингвистична. Это не значит, что шизофреник должен превратиться в животное. Шребер был очень умным, наблюдательным и гуманным человеком. Он написал великолепную книгу. Но без чуда воя, этого тотального означающего, картина его бреда была бы не полна, как теорема Гёделя.

Подлинный бред может пробуждать совесть, сознательность и, стало быть, Истину. Обратимся к бреду героя рассказа Достоевского «Господин Прохарчин»:

Развернув бумажку на лестнице, он быстро оглянулся кругом и поспешил как можно скорее отделить целую половину из законного возмездия, им полученного, и припрятать эту половину в сапог, потом, тут же на лестнице и вовсе не обращая внимания на то, что действует на своей постели, во сне, решил, пришед домой, немедленно воздать что следует за харчи и постой хозяйке своей, потом накупить кой-чего необходимого и показать кому следует, как будто без намерения и нечаянно, что подвергся вычету, что остается ему и всего ничего и что вот и золовке-то послать теперь нечего, причем погоревать тут же о золовке, много говорить о ней завтра и послезавтра, и дней через десять еще повторить мимоходом об ее нищете, чтоб не забыли товарищи. Решив таким образом, он увидел, что и Андрей Ефимович, тот самый маленький, вечно молчаливый лысый человечек, который помещался в канцелярии за целые три комнаты от места сиденья Семена Ивановича и в двадцать лет не сказал с ним ни слова, стоит тут же на лестнице, тоже считает свои рубли серебром и, тряхнув головою, говорит ему: «Денежки-с! Их не будет, и каши не будет-с, – сурово прибавляет он, сходя с лестницы, и уже на крыльце заключает, – а у меня, сударь, семеро-с». Тут лысый человечек, тоже, вероятно, нисколько не замечая, что действует как призрак, а вовсе не наяву и в действительности, показал ровно аршин с вершком от полу и, махнув рукой в нисходящей линии, пробормотал, что старший ходит в гимназию; затем, с негодованием взглянув на Семена Ивановича, как будто бы именно господин Прохарчин виноват был в том, что у него целых семеро, нахлобучил на глаза свою шляпенку, тряхнул шинелью, поворотил налево и скрылся. Семен Иванович весьма испугался, и хотя был совершенно уверен в невинности своей насчет неприятного стечения числа семерых под одну кровлю, но на деле как будто бы именно так выходило, что виноват не кто другой, как Семен Иванович. Испугавшись, он принялся бежать, ибо показалось ему, что лысый господин воротился, догоняет его и хочет, обшарив, отнять всё возмездие, опираясь на свое неотъемлемое число семерых и решительно отрицая всякое возможное отношение каких бы то ни было золовок к Семену Ивановичу. Господин Прохарчин бежал, бежал, задыхался… рядом с ним бежало тоже чрезвычайно много людей, и все они побрякивали своими возмездиями в задних карманах своих кургузых фрачишек; наконец весь народ побежал, загремели пожарные трубы, и целые волны народа вынесли его почти на плечах на тот самый пожар, на котором он присутствовал в последний раз вместе с попрошайкой-пьянчужкой. Пьянчужка, – иначе господин Зимовейкин, – находился уже там, встретил Семена Ивановича, страшно захлопотал, взял его за руку и повел в самую густую толпу. Так же как и тогда наяву, кругом них гремела и гудела необозримая толпа народа, запрудив меж двумя мостами всю набережную Фонтанки, все окрестные улицы и переулки; так же как и тогда, вынесло Семена Ивановича вместе с пьянчужкой за какой-то забор, где притиснули их, как в клещах, на огромном дровяном дворе, полном зрителями, собравшимися с улиц, с Толкучего рынка и из всех окрестных домов, трактиров и кабаков. Семен Иванович видел всё так же и по-тогдашнему чувствовал; в вихре горячки и бреда начали мелькать перед ним разные странные лица. Он припомнил из них кой-кого. Один был тот самый, чрезвычайно внушавший всем господин, в сажень ростом и с аршинными усищами, помещавшийся во время пожара за спиной Семена Ивановича и задававший сзади ему поощрения, когда наш герой, с своей стороны, почувствовав нечто вроде восторга, затопал ножонками, как будто желая таким образом аплодировать молодецкой пожарной работе, которую совершенно видел с своего возвышения. Другой – тот самый дюжий парень, от которого герой наш приобрел тумака в виде подсадки на другой забор, когда было совсем расположился лезть через него, может быть, кого-то спасать. Мелькнула перед ним и фигура того старика с геморроидальным лицом, в ветхом, чем-то подпоясанном ватном халатишке, отлучившегося было еще до пожара в лавочку за сухарями и табаком своему жильцу и пробивавшегося теперь, с молочником и с четверкой в руках, сквозь толпу, до дома, где горели у него жена, дочка и тридцать с полтиною денег в углу под периной. Но всего внятнее явилась ему та бедная, грешная баба, о которой он уже не раз грезил во время болезни своей, – представилась так, как была тогда – в лаптишках, с костылем, с плетеной котомкой за спиною и в рубище. Она кричала громче пожарных и народа, размахивая костылем и руками, о том, что выгнали ее откуда-то дети родные и что пропали при сем случае тоже два пятака. Дети и пятаки, пятаки и дети вертелись на ее языке в непонятной, глубокой бессмыслице, от которой все отступились после тщетных усилий понять; но баба не унималась, всё кричала, выла, размахивала руками, не обращая, казалось, никакого внимания ни на пожар, на который занесло ее народом с улицы, ни на весь люд-людской, около нее бывший, ни на чужое несчастие, ни даже на головешки и искры, которые уже начали было пудрить весь около стоявший народ. Наконец господин Прохарчин почувствовал, что на него начинает нападать ужас; ибо видел ясно, что всё это как будто неспроста теперь делается и что даром ему не пройдет. И действительно, тут же недалеко от него взмостился на дрова какой-то мужик, в разорванном, ничем не подпоясанном армяке, с опаленными волосами и бородой, и начал подымать весь божий народ на Семена Ивановича. Толпа густела-густела, мужик кричал, и, цепенея от ужаса, господин Прохарчин вдруг припомнил, что мужик – тот самый извозчик, которого он ровно пять лет назад надул бесчеловечнейшим образом, скользнув от него до расплаты в сквозные ворота и подбирая под себя на бегу свои пятки так, как будто бы бежал босиком по раскаленной плите. Отчаянный господин Прохарчин хотел говорить, кричать, но голос его замирал. Он чувствовал, как вся разъяренная толпа обвивает его, подобно пестрому змею, давит, душит. Он сделал невероятное усилие и – проснулся. Тут он увидел, что горит, что горит весь его угол, горят его ширмы, вся квартира горит, вместе с Устиньей Федоровной и со всеми ее постояльцами, что горит его кровать, подушка, одеяло, сундук и, наконец, его драгоценный тюфяк. Семен Иванович вскочил, вцепился в тюфяк и побежал, волоча его за собою. Но в хозяйкиной комнате, куда было забежал наш герой так, как был, без приличия, босой и в рубашке, его перехватили, скрутили и победно снесли обратно за ширмы, которые между прочим, совсем не горели, а горела скорее голова Семена Ивановича, – и уложили в постель.

Вот что пишет по этому поводу В. Н. Топоров: «Эти четыре „видения“, где образы горя неизбежно соединяются с темой денег, личной вины, понимаемой уже расширительно (строго говоря, виноват Прохарчин был только перед обманутым им извозчиком), ужаса, воплощенном в охватывающем героя со всех сторон пожаре, где должно сгореть низкое и постыдное прошлое Прохарчина, пробуждают его совесть. Беда и горе бедных людей, явившиеся Прохарчину в болезненных грезах, были перенесены им на самого себя, так сказать, интериоризированы в собственное сознание, чтобы разбудить совесть страдании. Сочувствие к чужому несчастью и, следовательно, выйти на тот путь, который приведет к людям, навсегда разрушив изолированность и отчужденность. Это мыслимое новое состояние должно было обозначать возврат к подлинно человеческому (в отличие от псевдокоммуникаций сожителей Прохарчина) и, следовательно, к подлинному бытию[55]55

  Топоров В. Н. «Господин Прохарчин»: Попытка истолкования // В. Н. Топоров. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. М.: Прогресс-Культура, 1995. С. 144.

[Закрыть]

.

Вдумаемся еще раз в важнейшую для нас фразу Лакана: «Нормальный человек… – это просто благополучный психоз, психоз, хорошо приведенный в гармоническое соответствие с опытом». Не следует ли из этой фразы, что психоз не только более фундаментален, чем норма, но что он и есть подлинная норма, что норма – это просто «согласованный психоз», что для человека «нормальнее» быть психотиком?

Как это можно понять и проинтерпретировать? Прежде всего в свете гипотезы Кроу. Пока у человека не появился шизофренический ген и он не стал стал употреблять арбитрарный язык, он, скорее, был органиком (в сущности, животным), т. е. его психическая конституция сочетала в себе три компонента: эпилептоидный, циклоидный и истерический. Все эти три компонента (радикала) давали грубый и неустойчивый в эмоциональном отношении «характер»[56]56

  Подробный анализ органического характера см в книге: Волков П. Многообразие человеческих миров. М.: Аграф, 2000.

[Закрыть]

. Однако не следует думать, что с появлением шизо-, т. е. человека разумного, его язык автоматически стал арбитрарным. По реконструкции А. Ф. Лосева, это был некий язык-протореальность, в котором субъект и объект были слиты, явление не отличалось от сущности, целое – от части, идеология его была мифологией и «все решительно и целиком присутствовало или, по крайней мере, могло присутствовать во всем»[57]57

  Лосев А. Ф. О пропозициональных функциях древнейших лексических структур // А. Ф. Лосев. Знак. Символ. Миф: Труды по языкознанию. М.: Изд-во Мос. ун-та, 1982.

[Закрыть]

. Другими словами, это был некий протоязык бессознательного «мышления». Первобытный человек являлся полуоргаником-полушизофреником, но это было не отклонение от нормы, а норма той эпохи.

Почему же человек и дальше не мог жить с этой нормой? Очевидно, для того, чтобы строить культуру, а также в силу экстракорпорального развития (термин Карла Поппера) ему понадобилось понятие реальности. Язык начал постепенно демифологизироваться. Когда появился современный номинативно-аккузативный строй с четким отделением субъекта от объекта, тогда и появилось понятие (шизо) реальности, и именно с этого момента можно говорить об арбитрарности языка. С этого момента психоз человека как вида пришел «в гармоническое соответствие с опытом». Вместе в реальностью появилась иллюзия истины и лжи, которой, ясное дело, не было в архаическом языке и мифе. Эта «норма» и стала господствовать на протяжении культуры вплоть до начала XX в. Суть этой «нормы» в одном слове можно описать так: человек стал лживым, потому что язык нужен не для того, чтобы прояснять вещи, а для того, чтобы затемнять их: «Речь маскирует мысль. И так, что по внешней форме этой маскировки нельзя заключить о форме замаскированной мысли; поскольку внешняя форма маскировки вовсе не имеет целью выявить форму тела. Молчаливые сделки для понимания разговорной речи чрезмерно усложнены»[58]58

  Витгенштейн Л. Избранные работы. М.: Территория будущего, 2005.

[Закрыть]

.

Почему так произошло, что люди стали делить себя на нормальных и ненормальных? Очевидно, из-за фундаментального разделения труда на механический и интеллектуальный. Люди механического склада оставались по преимуществу органиками с незначительным шизокомпонентом, позволявшим им кое-как пользоваться языком. Это было «нормальное» подавляющее большинство. Люди интеллектуального склада были шизоидами и «здоровыми шизофрениками» (по выражению профессора М. Е. Бурно). Они занимались построением фундаментальной культуры. Так было до конца XIX в., когда благодаря развитию физики «исчезла материя», традиционной реальности был нанесен непоправимый урон, шизофрения стала модной и актуализировался неомифологизм. Но обо всем этом мы писали выше.

Читатель может заметить, что понятие нормы вызывает у нас раздражение. Почему? Потому что «нормальные люди» ничего или почти ничего не сделали для развития фундаментальной культуры. Но значит ли это, что для того, чтобы развивать культуру, надо находиться в остром шизофреническом психозе? Нет, скорее, в состоянии, близком подлинному бреду:

 

Пока не требует поэта
К священной жертве Аполлон,
В заботах суетного света
Он малодушно погружен;
Молчит его святая лира;
Душа вкушает хладный сон,
И меж детей ничтожных мира,
Быть может, всех ничтожней он.
Но лишь божественный глагол
До слуха чуткого коснется,
Душа поэта встрепенется,
Как пробудившийся орел.
Тоскует он в забавах мира,
Людской чуждается молвы,
К ногам народного кумира
Не клонит гордой головы;
Бежит он, дикий и суровый,
И звуков и смятенья полн,
На берега пустынных волн,
В широкошумные дубровы…

Миф от том, что Пушкин был гармоничным циклоидом, был развеян нами в книге «Реальность как ошибка»[59]59

  Руднев В. Реальность как ошибка. М.: Гнозис, 2011.

[Закрыть]

. Пушкин был шизофреником, и даже не здоровым: он сочетал в себе тяжелый маниакально-депрессивный радикал, был параноиком ревности, истериком и шизоидом (см. об этом статью «Пушкин» в энциклопедии А. В. Шувалова[60]60

  Шувалов А. В. Безумные грани таланта: Энциклопедия патографий. М.: АСТ – Астрель – ЛЮКС, 2004.

[Закрыть]

). Нормальный человек, по Людвигу Бинсвангеру, «безмятежно живет среди вещей». Это никак не применимо к Пушкину. Это применимо к homo normalis (как презрительно называл Вильгельм Райх «нормальных людей»). К людям, которые ходят на работу, пьют пиво, смотрят телевизор и рожают детей, к людям, которые находятся в состоянии согласованного бреда и которыми поэтому легко можно манипулировать. Их удел – поддерживать жизнь в ее биологическом аспекте. Шизофренический проект завершился к концу XX века. Последней апологией шизофреника был «Анти-Эдип» Делёза и Гваттари. В начале XXI века homo normalis, снабженный помимо телевизора мобильником и интернетом, созданными для него последними шизофрениками, все больше превращается в органика. Это не может не вызывать закономерной тревоги. Кризис гуманитарной культуры начала нашего века – основание для этой тревоги.

Предвидя возражения читателей, которых возмутит то, что мы назвали Пушкина шизофреником, спешу оговориться. Конечно, у Пушкина не было такого психического заболевания, которое Блейлер в 1911 г. назвал шизофренией, у него была шизофреническая (полифоническая, в терминах М. Е. Бурно и его школы) болезнь, сутью которой является то, что психика состоит из мозаики различных радикалов. В случае Пушкина это были циклоидный маниакально-депрессивный, шизоидный, паранойяльный, обсессивно-компульсивный и истерический радикалы.

Руднев, Вадим Петрович — Реальность как ошибка [Текст]