Привыкнув к полусвета арбузов явственно различил обоих атлетов ошибка

II

Арбузов вышел на улицу. Был последний день масленой недели, которая в этом году пришлась поздно. Холода еще не сдали, но в воздухе уже слышался неопределенный, тонкий, радостно щекочущий грудь запах весны. По наезженному грязному снегу бесшумно неслись в противоположных направлениях две вереницы саней и карет, и окрики кучеров раздавались с особенно ясной и мягкой звучностью. На перекрестках продавали моченые яблоки в белых новых ушатах, халву, похожую цветом на уличный снег, и воздушные шары. Эти шары были видны издалека. Разноцветными блестящими гроздьями они подымались и плавали над головами прохожих, запрудивших черным кипящим потоком тротуары, и в их движениях – то стремительных, то ленивых – было что-то весеннее и детски радостное.

У доктора Арбузов чувствовал себя почти здоровым, но на свежем воздухе им опять овладели томительные ощущения болезни. Голова казалась большой, отяжелевшей и точно пустой, и каждый шаг отзывался в ней неприятным гулом. В пересохшем рту опять слышался вкус гари, в глазах была тупая боль, как будто кто-то надавливал на них снаружи пальцами, а когда Арбузов переводил глаза с предмета на предмет, то вместе с этим по снегу, по домам и по небу двигались два больших желтых пятна.

У перекрестка на круглом столбе Арбузову кинулась в глаза его собственная фамилия, напечатанная крупными буквами. Машинально он подошел к столбу. Среди пестрых афиш, объявлявших о праздничных развлечениях, под обычной красной цирковой афишей был приклеен отдельный зеленый аншлаг, и Арбузов равнодушно, точно во сне, прочитал его с начала до конца:

ЦИРК БР. ДЮВЕРНУА.

СЕГОДНЯ СОСТОИТСЯ 3-я РЕШИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА

ПО РИМСКО-ФРАНЦУЗСКИМ ПРАВИЛАМ

МЕЖДУ ИЗВЕСТНЫМ АМЕРИКАНСКИМ

ЧЕМПИОНОМ

г. ДЖОНОМ РЕБЕРОМ

и ЗНАМЕНИТЫМ РУССКИМ БОРЦОМ

и ГЕРКУЛЕСОМ г. АРБУЗОВЫМ

НА ПРИЗ В 100 РУБ.

ПОДРОБНОСТИ В АФИШАХ.

У столба остановились двое мастеровых, судя по запачканным копотью лицам, слесарей, и один из них стал читать объявление о борьбе вслух, коверкая слова. Арбузов услышал свою фамилию, и она прозвучала для него бледным, оборванным, чуждым, потерявшим всякий смысл звуком, как это бывает иногда, если долго повторяешь подряд одно и то же слово. Мастеровые узнали атлета. Один из них толкнул товарища локтем и почтительно посторонился. Арбузов сердито отвернулся и, засунув руки в карманы пальто, пошел дальше.

В цирке уже отошло дневное представление. Так как свет проникал на арену только через стеклянное, заваленное снегом окно в куполе, то в полумраке цирк казался огромным, пустым и холодным сараем.

Войдя с улицы, Арбузов с трудом различал стулья первого ряда, бархат на барьерах и на канатах, отделяющих проходы, позолоту на боках лож и белые столбы с прибитыми к ним щитами, изображающими лошадиные морды, клоунские маски и какие-то вензеля. Амфитеатр и галерея тонули в темноте. Вверху, под куполом, подтянутые на блоках, холодно поблескивали сталью и никелем гимнастические машины: лестницы, кольца, турники и трапеции.

На арене, припав к полу, барахтались два человека. Арбузов долго всматривался в них, щуря глаза, пока не узнал своего противника, американского борца, который, как и всегда по утрам, тренировался в борьбе с одним из своих помощников, тоже американцем, Гарваном. На жаргоне профессиональных атлетов таких помощников называют «волками» или «собачками». Разъезжая по всем странам и городам вместе с знаменитым борцом, они помогают ему в ежедневной тренировке, заботятся об его гардеробе, если ему не сопутствует в поездке жена, растирают после обычной утренней ванны и холодного душа жесткими рукавицами его мускулы и вообще оказывают ему множество мелких услуг, относящихся непосредственно к его профессии. Так как в «волки» идут или молодые, неуверенные в себе атлеты, еще не овладевшие разными секретами и не выработавшие приемов, или старые, но посредственные борцы, то они редко одерживают победы в состязаниях на призы. Но перед матчем с серьезным борцом профессор непременно сначала выпустит на него своих «собачек», чтобы, следя за борьбой, уловить слабые стороны и привычные промахи своего будущего противника и оценить его преимущества, которых следует остерегаться. Ребер уже спускал на Арбузова одного из своих помощников – англичанина Симпсона, второстепенного борца, сырого и неповоротливого, но известного среди атлетов чудовищной силой грифа, то есть кистей и пальцев рук. Борьба велась без приза, по просьбе дирекции, и Арбузов два раза бросал англичанина, почти шутя, редкими, эффектными трюками, которые он не рискнул бы употребить в состязании с мало-мальски опасным борцом. Ребер уже тогда отметил про себя главные недостатки и преимущества Арбузова: тяжелый вес и большой рост при страшной мускульной силе рук и ног, смелость и решительность в приемах, а также пластическую красоту движений, всегда подкупающую симпатии публики, но в то же время сравнительно слабые кисти рук и шею, короткое дыхание и чрезмерную горячность. И он тогда же решил, что с таким противником надо держаться системы обороны, обессиливая и разгорячая его до тех пор, пока он не выдохнется; избегать охватов спереди и сзади, от которых трудно будет защищаться, и главное – суметь выдержать первые натиски, в которых этот русский дикарь проявляет действительно чудовищную силу и энергию. Такой системы Ребер и держался в первых двух состязаниях, из которых одно осталось за Арбузовым, а другое за ним.

Привыкнув к полусвету, Арбузов явственно различил обоих атлетов. Они были в серых фуфайках, оставлявших руки голыми, в широких кожаных поясах и в панталонах, прихваченных у щиколоток ремнями. Ребер находился в одном из самых трудных и важных для борьбы положений, которое называется «мостом». Лежа на земле лицом вверх и касаясь ее затылком с одной стороны, а пятками – с другой, круто выгнув спину и поддерживая равновесие руками, которые глубоко ушли в тырсу^[1], он изображал таким образом из своего тела живую упругую арку, между тем как Гарван, навалившись сверху на выпяченный живот и грудь профессора, напрягал все силы, чтобы выпрямить эту выгнувшуюся массу мускулов, опрокинуть ее, прижать к земле.

Каждый раз, когда Гарван делал новый толчок, оба борца с напряжением кряхтели и с усилием, огромными вздохами, переводили дыхание. Большие, тяжелые, со страшными, выпучившимися мускулами голых рук и точно застывшие на полу арены в причудливых позах, они напоминали при неверном полусвете, разлитом в пустом цирке, двух чудовищных крабов, оплетших друг друга клешнями.

Так как между атлетами существует своеобразная этика, в силу которой считается предосудительным глядеть на упражнения своего противника, то Арбузов, огибая барьер и делая вид, что не замечает борцов, прошел к выходу, ведущему в уборные. В то время, когда он отодвигал массивную красную занавесь, отделяющую манеж от коридоров, кто-то отодвинул ее с другой стороны, и Арбузов увидел перед собой, под блестящим сдвинутым набок цилиндром, черные усы и смеющиеся черные глаза своего большого приятеля, акробата Антонио Батисто.

– Buon giornо, mon cher monsieur Arbousoffff!^[2] – воскликнул нараспев акробат, сверкая белыми, прекрасными зубами и широко разводя руки, точно желая обнять Арбузова. – Я только чичас окончил мой repetition^[3]. Allons donc prendre quelque chose. Пойдем что-нибудь себе немножко взять? Один рюмок коньяк? О-о, только не сломай мне руку. Пойдем на буфет.

Этого акробата любили в цирке все, начиная с директора и кончая конюхами. Артист он был исключительный и всесторонний: одинаково хорошо жонглировал, работал на трапеции и на турнике, подготовлял лошадей высшей школы, ставил пантомимы и, главное, был неистощим в изобретении новых «номеров», что особенно ценится в цирковом мире, где искусство, по самым своим свойствам, почти не двигается вперед, оставаясь и теперь чуть ли не в таком виде, в каком оно было при римских цезарях.

Все в нем нравилось Арбузову: веселый характер, щедрость, утонченная деликатность, выдающаяся даже в среде цирковых артистов, которые вне манежа – допускающего, по традиции, некоторую жестокость в обращении – отличаются обыкновенно джентльменской вежливостью. Несмотря на свою молодость, он успел объехать все большие города Европы и во всех труппах считался наиболее желательным и популярным товарищем. Он владел одинаково плохо всеми европейскими языками и в разговоре постоянно перемешивал их, коверкал слова, может быть, несколько умышленно, потому что в каждом акробате всегда сидит немного клоуна.

– Не знаете ли, где директор? – спросил Арбузов.

– Il est а l’ecurie. Он ходил на конюшен, смотрел один больной лошадь. Mais allons donc. Пойдем немножка. Я очень имею рад вас видеть. Мой голюбушка? – вдруг вопросительно сказал Антонио, смеясь сам над своим произношением и продевая руку под локоть Арбузова. – Карашо, будьте здоровы, самовар, извочик, – скороговоркой добавил он, видя, что атлет улыбнулся.

У буфета они выпили по рюмке коньяку и пожевали кусочки лимона, обмокнутого в сахар. Арбузов почувствовал, что после вина у него в животе стало сначала холодно, а потом тепло и приятно. Но тотчас же у него закружилась голова, а по всему телу разлилась какая-то сонная слабость.

– Oh, sans doutе^[4], вы будете иметь une victoire, одна победа, – говорил Антонио, быстро вертя между пальцев левой рукой палку и блестя из-под черных усов белыми, ровными, крупными зубами. – Вы такой brave homme^[5], такой прекрасный и сильный борец. Я знал один замечательный борец – он назывался Карл Абс… да, Карл Абс. И он теперь уже ist gestorben… он есть умер. О, хотя он был немец, но он был великий профессор! И он однажды сказал: французский борьба есть одна пустячок. И хороший борец, ein guter Kдmpfer, должен иметь очень, очень мало: всего только сильный шея, как у один буйвол, весьма крепкий спина, как у носильщик, длинная рука с твердым мускул und ein gewaltiger Griff… Как это называется по-русску? (Антонио несколько раз сжал и разжал перед своим лицом пальцы правой руки.) О! Очень сильный пальцы. Et puis^[6], тоже необходимо иметь устойчивый нога, как у один монумент, и, конечно, самый большой… как это?.. самый большой тяжесть в корпус. Если еще взять здоровый сердца, les poumons… как это по-русску?.. легкие, точно у лошадь, потом еще немножко кладнокровие и немножко смелость, и еще немножко savoir les rиgles de la lutte, знать все правила борьба, то консе консов вот и все пустячки, которые нужен для один хороший борец! Ха-ха-ха!

• I
• II
• III
• IV
• V
• Примечания

I

Док­тор Лухо­ви­цын, счи­тав­шийся посто­ян­ным вра­чом при цирке, велел Арбу­зову раз­деться. Несмотря на свой горб, а может быть, именно вслед­ствие этого недо­статка, док­тор питал к цир­ко­вым зре­ли­щам острую и несколько смеш­ную для чело­века его воз­раста любовь. Правда, к его меди­цин­ской помощи при­бе­гали в цирке очень редко, потому что в этом мире лечат ушибы, выво­дят из обмо­роч­ного состо­я­ния и вправ­ляют вывихи сво­ими соб­ствен­ными сред­ствами, пере­да­ю­щи­мися неиз­менно из поко­ле­ния в поко­ле­ние, веро­ятно, со вре­мен Олим­пий­ских игр. Это, однако, не мешало ему не про­пус­кать ни одного вечер­него пред­став­ле­ния, знать близко всех выда­ю­щихся наезд­ни­ков, акро­ба­тов и жон­гле­ров и щего­лять в раз­го­во­рах сло­веч­ками, выхва­чен­ными из лек­си­кона цир­ко­вой арены и конюшни.

Но из всех людей, при­част­ных цирку, атлеты и про­фес­си­о­наль­ные борцы вызы­вали у док­тора Лухо­ви­цына осо­бен­ное вос­хи­ще­ние, дости­гав­шее раз­ме­ров насто­я­щей стра­сти. Поэтому, когда Арбу­зов, осво­бо­див­шись от крах­ма­ле­ной сорочки и сняв вяза­ную фуфайку, кото­рую обя­за­тельно носят все цир­ко­вые, остался голым до пояса, малень­кий док­тор от удо­воль­ствия даже потер ладонь о ладонь, обходя атлета со всех сто­рон и любу­ясь его огром­ным, выхо­лен­ным, бле­стя­щим, бледно-розо­вым телом с резко высту­па­ю­щими буг­рами твер­дых, как дерево, мускулов.

– И черт же вас возьми, какая силища! – гово­рил он, тис­кая изо всех сил сво­ими тон­кими, цеп­кими паль­цами попе­ре­менно то одно, то дру­гое плечо Арбу­зова. – Это уж что-то даже не чело­ве­че­ское, а лоша­ди­ное, ей-богу. На вашем теле хоть сей­час лек­цию по ана­то­мии читай – и атласа ника­кого не нужно. Ну-ка, дру­жок, согните-ка руку в локте.

Атлет вздох­нул и, сонно поко­сив­шись на свою левую руку, согнул ее, отчего выше сгиба под тон­кой кожей, наду­вая и рас­тя­ги­вая ее, вырос и про­ка­тился к плечу боль­шой и упру­гий шар, вели­чи­ной с дет­скую голову. В то же время все обна­жен­ное тело Арбу­зова от при­кос­но­ве­ния холод­ных паль­цев док­тора вдруг покры­лось мел­кими и жест­кими пупырышками.

– Да, батенька, уж под­линно наде­лил вас Гос­подь, – про­дол­жал вос­тор­гаться док­тор. – Видите эти вот шары? Они у нас в ана­то­мии назы­ва­ются бицеп­сами, то есть двух­гла­выми. А это – так назы­ва­е­мые супи­на­торы и про­на­торы. Повер­ните кулак, как будто вы отво­ря­ете клю­чом замок. Так, так, пре­красно. Видите, как они ходят? А это – слы­шите, я нащу­пы­ваю на плече? Это – дель­то­вид­ные мышцы. Они у вас точно пол­ков­ни­чьи эпо­леты. Ах, и силь­ный же вы чело­ве­чина! Что, если вы кого-нибудь этак… неча­янно? А? Или, если с вами этак… в тем­ном месте встре­титься? А? Я думаю, не при­веди бог! Хе-хе-хе! Ну‑с, итак, зна­чит, мы жалу­емся на пло­хой сон и на лег­кую общую слабость?

Атлет все время улы­бался застен­чиво и снис­хо­ди­тельно. Хотя он уже давно при­вык пока­зы­ваться полу­об­на­жен­ным перед оде­тыми людьми, но в при­сут­ствии тще­душ­ного док­тора ему было неловко, почти стыдно, за свое боль­шое, муску­ли­стое, силь­ное тело.

– Боюсь, док­тор, не про­сту­дился ли, – ска­зал он тон­ким, сла­бым и немного сип­лым голо­сом, совсем не иду­щим к его мас­сив­ной фигуре. – Глав­ное дело – убор­ные у нас без­об­раз­ные, везде дует. Во время номера, сами зна­ете, вспо­те­ешь, а пере­оде­ваться при­хо­дится на сквоз­няке. Так и прохватывает.

– Голова не болит? Не каш­ля­ете ли?

– Нет, каш­лять не каш­ляю, а голова, – Арбу­зов потер ладо­нью низко остри­жен­ный заты­лок, – голова правда что-то не в порядке. Не болит, а так… будто тяжесть какая-то… И вот еще сплю плохо. Осо­бенно сна­чала. Зна­ете, засы­паю-засы­паю, и вдруг меня точно что-то под­бро­сит на кро­вати; точно, пони­ма­ете, я чего-то испу­гался. Даже сердце зако­ло­тится от испуга. И этак раза три-четыре: все про­сы­па­юсь. А утром голова и вообще… кисло как-то себя чувствую.

– Кровь носом не идет ли?

– Бывает ино­гда, доктор.

– Мн-да‑с. Так‑с… – зна­чи­тельно про­тя­нул Лухо­ви­цын и, под­няв брови, тот­час же опу­стил их. – Должно быть, много упраж­ня­е­тесь послед­нее время? Устаете?

– Много, док­тор. Ведь мас­ле­ница теперь, так каж­дый день при­хо­дится с тяже­стями рабо­тать. А ино­гда, с утрен­ними пред­став­ле­ни­ями, и по два раза в день. Да еще через день, кроме обык­но­вен­ного номера, при­хо­дится бороться… Конечно, уста­нешь немного…

– Так, так, так, – втя­ги­вая в себя воз­дух и тряся голо­вой, под­да­ки­вал док­тор. – А вот мы вас сей­час послу­шаем. Раз­двиньте руки в сто­роны. Пре­красно. Дышите теперь. Спо­койно, спо­койно. Дышите… глубже… ровней…

Малень­кий док­тор, едва доста­вая до груди Арбу­зова, при­ло­жил к ней сте­то­скоп и стал выслу­ши­вать. Испу­ганно глядя док­тору в заты­лок, Арбу­зов шумно вды­хал воз­дух и выпус­кал его изо рта, сде­лав губы тру­боч­кой, чтобы не дышать на ров­ный глян­це­ви­тый про­бор док­тор­ских волос.

Выслу­шав и высту­кав паци­ента, док­тор при­сел на угол пись­мен­ного стола, поло­жив ногу на ногу и обхва­тив руками ост­рые колени. Его пти­чье, выдав­ше­еся впе­ред лицо, широ­кое в ску­лах и острое к под­бо­родку, стало серьез­ным, почти стро­гим. Поду­мав с минуту, он заго­во­рил, глядя мимо плеча Арбу­зова на шкап с книгами:

– Опас­ного, дру­жо­чек, я у вас ничего не нахожу, хотя эти пере­бои сердца и кро­во­те­че­ние из носа можно, пожа­луй, счи­тать дели­кат­ными предо­сте­ре­же­ни­ями с того света. Видите ли, у вас есть неко­то­рая склон­ность к гипер­тро­фии сердца. Гипер­тро­фия сердца – это, как бы вам ска­зать, это такая болезнь, кото­рой под­вер­жены все люди, зани­ма­ю­щи­еся уси­лен­ной мускуль­ной рабо­той: куз­нецы, мат­росы, гим­на­сты и так далее. Стенки сердца у них от посто­ян­ного и чрез­мер­ного напря­же­ния необык­но­венно рас­ши­ря­ются, и полу­ча­ется то, что мы в меди­цине назы­ваем «cor bovinum», то есть быча­чье сердце. Такое сердце в один пре­крас­ный день отка­зы­ва­ется рабо­тать, с ним дела­ется пара­лич, и тогда – баста, пред­став­ле­ние окон­чено. Вы не бес­по­кой­тесь, вам до этого непри­ят­ного момента очень далеко, но на вся­кий слу­чай посо­ве­тую: не пить кофе, креп­кого чаю, спирт­ных напит­ков и про­чих воз­буж­да­ю­щих вещей. Пони­ма­ете? – спро­сил Лухо­ви­цын, слегка бара­баня паль­цами по столу и испод­ло­бья взгля­ды­вая на Арбузова.

– Пони­маю, доктор.

– И в осталь­ном реко­мен­ду­ется такое же воз­дер­жа­ние. Вы, конечно, пони­ма­ете, про что я говорю?

Атлет, кото­рый в это время засте­ги­вал запонки у рубашки, покрас­нел и сму­щенно улыбнулся.

– Пони­маю… но ведь вы зна­ете, док­тор, что в нашей про­фес­сии и без того при­хо­дится быть уме­рен­ным. Да, по правде, и думать-то об этом некогда.

– И пре­красно, дру­жо­чек. Затем отдох­ните денек-дру­гой, а то и больше, если можете. Вы сего­дня, кажется, с Ребе­ром боре­тесь? Поста­рай­тесь отло­жить борьбу на дру­гой раз. Нельзя? Ну, ска­жите, что нездо­ро­вится, и все тут. А я вам прямо запре­щаю, слы­шите? Пока­жите-ка язык. Ну вот, и язык сквер­ный. Ведь слабо себя чув­ству­ете, дру­жо­чек? Э! Да гово­рите прямо. Я вас все равно никому не выдам, так какого же черта вы мне­тесь! Попы и док­тора за то и деньги берут, чтобы хра­нить чужие сек­реты. Ведь совсем плохо? Да?

Арбу­зов при­знался, что и в самом деле чув­ствует себя нехо­рошо. Вре­ме­нами нахо­дит сла­бость и точно лень какая-то, аппе­тита нет, по вече­рам зно­бит. Вот если бы док­тор про­пи­сал каких-нибудь капель?

– Нет, дру­жо­чек, как хотите, а бороться вам нельзя, – реши­тельно ска­зал док­тор, соска­ки­вая со стола. – Я в этом деле, как вам известно, не нови­чок, и всем бор­цам, кото­рых мне при­хо­ди­лось знать, я все­гда гово­рил одно: перед состя­за­нием соблю­дайте четыре пра­вила: пер­вое – нака­нуне нужно хорошо выспаться, вто­рое – днем вкусно и пита­тельно пообе­дать, но при этом – тре­тье – высту­пать на борьбу с пустым желуд­ком, и, нако­нец, чет­вер­тое – это уже пси­хо­ло­гия – ни на минуту не терять уве­рен­но­сти в победе. Спра­ши­ва­ется, как же вы будете состя­заться, если вы с утра обре­та­е­тесь в такой мехлю­зии? Вы изви­ните меня за нескром­ный вопрос… я ведь чело­век свой… у вас борьба не того?.. Не фик­тив­ная? То есть зара­нее не услов­лено, кто кого и в какое состя­за­ние положит?

– О нет, док­тор, что вы… Мы с Ребе­ром уже давно гоня­лись по всей Европе друг за дру­гом. Даже и залог насто­я­щий, а не для при­манки. И он и я внесли по сто руб­лей в тре­тьи руки.

– Все-таки я не вижу резона, почему нельзя отло­жить состя­за­ние на буду­щее время.

– Наобо­рот, док­тор, очень важ­ные резоны. Да вы посу­дите сами. У нас борьба состоит из трех состя­за­ний. Поло­жим, пер­вое взял Ребер, вто­рое – я, тре­тье, зна­чит, оста­ется реша­ю­щим. Но уж мы настолько хорошо узнали друг друга, что можно без­оши­бочно ска­зать, за кем будет тре­тья борьба, и тогда – если я не уве­рен в своих силах – что мне мешает забо­леть или захро­мать и так далее и взять свои деньги обратно? Тогда выхо­дит, для чего же Ребер боролся пер­вые два раза? Для сво­его удо­воль­ствия? Вот на этот слу­чай, док­тор, мы и заклю­чаем между собой усло­вие, по кото­рому тот, кто в день реши­тель­ной борьбы ока­жется боль­ным, счи­та­ется все равно про­иг­рав­шим, и деньги его пропадают.

– Да‑с, это дело сквер­ное, – ска­зал док­тор и опять зна­чи­тельно под­нял и опу­стил брови. – Ну, что же, дру­жо­чек, черт с ними, с этими ста рублями?

– С дву­мя­стами, док­тор, – попра­вил Арбу­зов, – по кон­тракту с дирек­цией я плачу неустойку в сто руб­лей, если отка­жусь в самый день пред­став­ле­ния, хотя бы по болезни, от работы.

– Ну, черт… ну, две­сти! – рас­сер­дился док­тор. – Я бы на вашем месте все равно отка­зался… Черт с ними, пус­кай про­па­дают, свое здо­ро­вье дороже. Да нако­нец, дру­жо­чек, вы и так рис­ку­ете поте­рять ваш залог, если будете боль­ной бороться с таким опас­ным про­тив­ни­ком, как этот американец.

Арбу­зов само­уве­ренно мот­нул голо­вой, и его круп­ные губы сло­жи­лись в пре­зри­тель­ную усмешку.

– Э, пустяки, – уро­нил он пре­не­бре­жи­тельно, – в Ребере всего шесть пудов весу, и он едва достает мне под под­бо­ро­док. Уви­дите, что я его через три минуты положу на обе лопатки. Я бы его бро­сил и во вто­рой борьбе, если бы он не при­жал меня к барьеру. Соб­ственно говоря, со сто­роны жюри было свин­ством засчи­тать такую под­лую борьбу. Даже пуб­лика и та протестовала.

Док­тор улыб­нулся чуть замет­ной лука­вой улыб­кой. Посто­янно стал­ки­ва­ясь с цир­ко­вой жиз­нью, он уже давно изу­чил эту непо­ко­ле­би­мую и хваст­ли­вую само­уве­рен­ность всех про­фес­си­о­наль­ных бор­цов, атле­тов и бок­се­ров и их наклон­ность сва­ли­вать свое пора­же­ние на какие-нибудь слу­чай­ные при­чины. Отпус­кая Арбу­зова, он про­пи­сал ему бром, кото­рый велел при­нять за час до состя­за­ния, и, дру­же­ски похло­пав атлета по широ­кой спине, поже­лал ему победы.

II

Арбу­зов вышел на улицу. Был послед­ний день мас­ле­ной недели, кото­рая в этом году при­шлась поздно. Холода еще не сдали, но в воз­духе уже слы­шался неопре­де­лен­ный, тон­кий, радостно щеко­чу­щий грудь запах весны. По наез­жен­ному гряз­ному снегу бес­шумно нес­лись в про­ти­во­по­лож­ных направ­ле­ниях две вере­ницы саней и карет, и окрики куче­ров раз­да­ва­лись с осо­бенно ясной и мяг­кой звуч­но­стью. На пере­крест­ках про­да­вали моче­ные яблоки в белых новых уша­тах, халву, похо­жую цве­том на улич­ный снег, и воз­душ­ные шары. Эти шары были видны изда­лека. Раз­но­цвет­ными бле­стя­щими гроз­дьями они поды­ма­лись и пла­вали над голо­вами про­хо­жих, запру­див­ших чер­ным кипя­щим пото­ком тро­туары, и в их дви­же­ниях – то стре­ми­тель­ных, то лени­вых – было что-то весен­нее и дет­ски радостное.

У док­тора Арбу­зов чув­ство­вал себя почти здо­ро­вым, но на све­жем воз­духе им опять овла­дели томи­тель­ные ощу­ще­ния болезни. Голова каза­лась боль­шой, отя­же­лев­шей и точно пустой, и каж­дый шаг отзы­вался в ней непри­ят­ным гулом. В пере­сох­шем рту опять слы­шался вкус гари, в гла­зах была тупая боль, как будто кто-то надав­ли­вал на них сна­ружи паль­цами, а когда Арбу­зов пере­во­дил глаза с пред­мета на пред­мет, то вме­сте с этим по снегу, по домам и по небу дви­га­лись два боль­шие жел­тые пятна.

У пере­крестка на круг­лом столбе Арбу­зову кину­лась в глаза его соб­ствен­ная фами­лия, напе­ча­тан­ная круп­ными бук­вами. Маши­нально он подо­шел к столбу. Среди пест­рых афиш, объ­яв­ляв­ших о празд­нич­ных раз­вле­че­ниях, под обыч­ной крас­ной цир­ко­вой афи­шей был при­клеен отдель­ный зеле­ный аншлаг, и Арбу­зов рав­но­душно, точно во сне, про­чи­тал его с начала до конца:

ЦИРК БР. ДЮВЕРНУА.

СЕГОДНЯ СОСТОИТСЯ 3‑я РЕШИТЕЛЬНАЯ БОРЬБА

ПО РИМСКО-ФРАНЦУЗСКИМ ПРАВИЛАМ

МЕЖДУ ИЗВЕСТНЫМ АМЕРИКАНСКИМ ЧЕМПИОНОМ

г. ДЖОНОМ РЕБЕРОМ

И ЗНАМЕНИТЫМ РУССКИМ БОРЦОМ И ГЕРКУЛЕСОМ

г. АРБУЗОВЫМ

НА ПРИЗ В 100 РУБ. ПОДРОБНОСТИ В АФИШАХ.

У столба оста­но­ви­лись двое масте­ро­вых, судя по запач­кан­ным копо­тью лицам, сле­са­рей, и один из них стал читать объ­яв­ле­ние о борьбе вслух, ковер­кая слова. Арбу­зов услы­шал свою фами­лию, и она про­зву­чала для него блед­ным, обо­рван­ным, чуж­дым, поте­ряв­шим вся­кий смысл зву­ком, как это бывает ино­гда, если долго повто­ря­ешь под­ряд одно и то же слово. Масте­ро­вые узнали атлета. Один из них толк­нул това­рища лок­тем и почти­тельно посто­ро­нился. Арбу­зов сер­дито отвер­нулся и, засу­нув руки в кар­маны пальто, пошел дальше.

В цирке уже ото­шло днев­ное пред­став­ле­ние. Так как свет про­ни­кал на арену только через стек­лян­ное, зава­лен­ное сне­гом окно в куполе, то в полу­мраке цирк казался огром­ным, пустым и холод­ным сараем.

Войдя с улицы, Арбу­зов с тру­дом раз­ли­чал сту­лья пер­вого ряда, бар­хат на барье­рах и на кана­тах, отде­ля­ю­щих про­ходы, позо­лоту на боках лож и белые столбы с при­би­тыми к ним щитами, изоб­ра­жа­ю­щими лоша­ди­ные морды, кло­ун­ские маски и какие-то вен­зеля. Амфи­те­атр и гале­рея тонули в тем­ноте. Вверху, под купо­лом, под­тя­ну­тые на бло­ках, холодно поблес­ки­вали ста­лью и нике­лем гим­на­сти­че­ские машины: лест­ницы, кольца, тур­ники и трапеции.

На арене, при­пав к полу, барах­та­лись два чело­века. Арбу­зов долго всмат­ри­вался в них, щуря глаза, пока не узнал сво­его про­тив­ника, аме­ри­кан­ского борца, кото­рый, как и все­гда по утрам, тре­ни­ро­вался в борьбе с одним из своих помощ­ни­ков, тоже аме­ри­кан­цем, Гар­ва­ном. На жар­гоне про­фес­си­о­наль­ных атле­тов таких помощ­ни­ков назы­вают «вол­ками» или «собач­ками». Разъ­ез­жая по всем стра­нам и горо­дам вме­сте с зна­ме­ни­тым бор­цом, они помо­гают ему в еже­днев­ной тре­ни­ровке, забо­тятся об его гар­де­робе, если ему не сопут­ствует в поездке жена, рас­ти­рают, после обыч­ной утрен­ней ванны и холод­ного душа, жест­кими рука­ви­цами его мускулы и вообще ока­зы­вают ему мно­же­ство мел­ких услуг, отно­ся­щихся непо­сред­ственно к его про­фес­сии. Так как в «волки» идут или моло­дые, неуве­рен­ные в себе атлеты, еще не овла­дев­шие раз­ными сек­ре­тами и не выра­бо­тав­шие при­е­мов, или ста­рые, но посред­ствен­ные борцы, то они редко одер­жи­вают победы в состя­за­ниях на призы. Но перед мат­чем с серьез­ным бор­цом про­фес­сор непре­менно сна­чала выпу­стит на него своих «соба­чек», чтобы, следя за борь­бой, уло­вить сла­бые сто­роны и при­выч­ные про­махи сво­его буду­щего про­тив­ника и оце­нить его пре­иму­ще­ства, кото­рых сле­дует осте­ре­гаться. Ребер уже спус­кал на Арбу­зова одного из своих помощ­ни­ков – англи­ча­нина Симп­сона, вто­ро­сте­пен­ного борца, сырого и непо­во­рот­ли­вого, но извест­ного среди атле­тов чудо­вищ­ной силой грифа, то есть кистей и паль­цев рук. Борьба велась без приза, по просьбе дирек­ции, и Арбу­зов два раза бро­сал англи­ча­нина, почти шутя, ред­кими и эффект­ными трю­ками, кото­рые он не риск­нул бы упо­тре­бить в состя­за­нии с мало-маль­ски опас­ным бор­цом. Ребер уже тогда отме­тил про себя глав­ные недо­статки и пре­иму­ще­ства Арбу­зова: тяже­лый вес и боль­шой рост при страш­ной мускуль­ной силе рук и ног, сме­лость и реши­тель­ность в при­е­мах, а также пла­сти­че­скую кра­соту дви­же­ний, все­гда под­ку­па­ю­щую сим­па­тии пуб­лики, но в то же время срав­ни­тельно сла­бые кисти рук и шею, корот­кое дыха­ние и чрез­мер­ную горяч­ность. И он тогда же решил, что с таким про­тив­ни­ком надо дер­жаться системы обо­роны, обес­си­ли­вая и раз­го­ря­чая его до тех пор, пока он не выдох­нется; избе­гать охва­тов спе­реди и сзади, от кото­рых трудно будет защи­щаться, и глав­ное – суметь выдер­жать пер­вые натиски, в кото­рых этот рус­ский дикарь про­яв­ляет дей­стви­тельно чудо­вищ­ную силу и энер­гию. Такой системы Ребер и дер­жался в пер­вых двух состя­за­ниях, из кото­рых одно оста­лось за Арбу­зо­вым, а дру­гое за ним.

При­вык­нув к полу­свету, Арбу­зов явственно раз­ли­чил обоих атле­тов. Они были в серых фуфай­ках, остав­ляв­ших руки голыми, в широ­ких кожа­ных поя­сах и в пан­та­ло­нах, при­хва­чен­ных у щико­ло­ток рем­нями. Ребер нахо­дился в одном из самых труд­ных и важ­ных для борьбы поло­же­ний, кото­рое назы­ва­ется «мостом». Лежа на земле лицом вверх и каса­ясь ее затыл­ком с одной сто­роны, а пят­ками – с дру­гой, круто выгнув спину и под­дер­жи­вая рав­но­ве­сие руками, кото­рые глу­боко ушли в тырсу[1], он изоб­ра­жал таким обра­зом из сво­его тела живую упру­гую арку, между тем как Гар­ван, нава­лив­шись сверху на выпя­чен­ный живот и грудь про­фес­сора, напря­гал все силы, чтобы выпря­мить эту выгнув­шу­юся массу муску­лов, опро­ки­нуть ее, при­жать к земле.

Каж­дый раз, когда Гар­ван делал новый тол­чок, оба борца с напря­же­нием крях­тели и с уси­лием, огром­ными вздо­хами, пере­во­дили дыха­ние. Боль­шие, тяже­лые, со страш­ными, выпу­чен­ными муску­лами голых рук и точно застыв­шие на полу арены в при­чуд­ли­вых позах, они напо­ми­нали при невер­ном полу­свете, раз­ли­том в пустом цирке, двух чудо­вищ­ных кра­бов, оплет­ших друг друга клешнями.

Так как между атле­тами суще­ствует свое­об­раз­ная этика, в силу кото­рой счи­та­ется предо­су­ди­тель­ным гля­деть на упраж­не­ния сво­его про­тив­ника, то Арбу­зов, оги­бая барьер и делая вид, что не заме­чает бор­цов, про­шел к выходу, веду­щему в убор­ные. В то время, когда он ото­дви­гал мас­сив­ную крас­ную зана­весь, отде­ля­ю­щую манеж от кори­до­ров, кто-то ото­дви­нул ее с дру­гой сто­роны, и Арбу­зов уви­дел перед собой, под бле­стя­щим сдви­ну­тым набок цилин­дром, чер­ные усы и сме­ю­щи­еся чер­ные глаза сво­его боль­шого при­я­теля, акро­бата Анто­нио Батисто.

– Buon giorno, mon cher monsieur Arbousoffff![2] – вос­клик­нул нарас­пев акро­бат, свер­кая белыми, пре­крас­ными зубами и широко раз­водя руки, точно желая обнять Арбу­зова. – Я только чичас окон­чил мой répétition[3]. Allons donc prendre guelgue chose. Пой­дем что-нибудь себе немножко взять? Один рюмок коньяк? О‑о, только не сло­май мне руку. Пой­дем на буфет.

Этого акро­бата любили в цирке все, начи­ная с дирек­тора и кон­чая коню­хами. Артист он был исклю­чи­тель­ный и все­сто­рон­ний: оди­на­ково хорошо жон­гли­ро­вал, рабо­тал на тра­пе­ции и на тур­нике, под­го­тов­лял лоша­дей выс­шей школы, ста­вил пан­то­мимы и, глав­ное, был неис­то­щим в изоб­ре­те­нии новых «номе­ров», что осо­бенно ценится в цир­ко­вом мире, где искус­ство, по самым своих свой­ствам, почти не дви­га­ется впе­ред, оста­ва­ясь и теперь чуть ли не в таком же виде, в каком оно было при рим­ских цезарях.

Все в нем нра­ви­лось Арбу­зову: весе­лый харак­тер, щед­рость, утон­чен­ная дели­кат­ность, выда­ю­ща­яся даже в среде цир­ко­вых арти­стов, кото­рые вне манежа – допус­ка­ю­щего, по тра­ди­ции, неко­то­рую жесто­кость в обра­ще­нии – отли­ча­ются обык­но­венно джентль­мен­ской веж­ли­во­стью. Несмотря на свою моло­дость, он успел объ­е­хать все боль­шие города Европы и во всех труп­пах счи­тался наи­бо­лее жела­тель­ным и попу­ляр­ным това­ри­щем. Он вла­дел оди­на­ково плохо всеми евро­пей­скими язы­ками и в раз­го­воре посто­янно пере­ме­ши­вал их, ковер­кая слова, может быть, несколько умыш­ленно, потому что в каж­дом акро­бате все­гда сидит немного клоуна.

– Не зна­ете ли, где дирек­тор? – спро­сил Арбузов.

– Il est à l’écurie. Он ходил на коню­шен, смот­рел один боль­ной лошадь. Mais allons donc. Пой­дем немножка. Я очень имею рад вас видеть. Мой голю­бушка? – вдруг вопро­си­тельно ска­зал Анто­нио, сме­ясь сам над своим про­из­но­ше­нием и про­де­вая руку под локоть Арбу­зова. – Карашо, будьте здо­ровы, само­вар, извочи́к, – ско­ро­го­вор­кой доба­вил он, видя, что атлет улыбнулся.

У буфета они выпили по рюмке коньяку и поже­вали кусочки лимона, обмок­ну­того в сахар. Арбу­зов почув­ство­вал, что после вина у него в животе стало сна­чала холодно, а потом тепло и при­ятно. Но тот­час же у него закру­жи­лась голова, и по всему телу раз­ли­лась какая-то сон­ная слабость.

– Oh, sans dout[4], вы будете иметь une victoire, – одна победа, – гово­рил Анто­нио, быстро вертя между паль­цев левой руки палку и бле­стя из-под чер­ных усов белыми, ров­ными, круп­ными зубами. – Вы такой brave homme[5], такой пре­крас­ный и силь­ный борец. Я знал один заме­ча­тель­ный борец – он назы­вался Карл Абс… да, Карл Абс. И он теперь уже ist gestorben… он есть умер. О, хоть он был немец, но он был вели­кий про­фес­сор! И он одна­жды ска­зал: фран­цуз­ский борьба есть одна пустя­чок. И хоро­ший борец, ein guter Kämpfer, дол­жен иметь очень, очень мало: всего только силь­ный шея, как у один буй­вол, весьма креп­кий спина, как у носиль­щик, длин­ная рука с твер­дым мускул und ein gewaltiger Griff… Как это назы­ва­ется по-рус­ску? (Анто­нио несколько раз сжал и раз­жал перед своим лицом пальцы пра­вой руки.) О! Очень силь­ный пальцы. Et puis[6], тоже необ­хо­димо иметь устой­чи­вый нога, как у один мону­мент, и, конечно, самый боль­шой… как это?.. самый боль­шой тяжесть в кор­пус. Если еще взять здо­ро­вый сердца, les poumons… как это по-рус­ску?.. лег­кие, точно у лошадь, потом еще немножко клад­но­кро­вие и немножко сме­лость, и еще немножко savoir les rêgles de la lutte, знать все пра­вила борьба, то консе кон­сов вот и все пустячки, кото­рые нужен для один хоро­ший борец! Ха-ха-ха!

Засме­яв­шись своей шутке, Анто­нио нежно схва­тил Арбу­зова поверх пальто под мыш­ками, точно хотел его поще­ко­тать, и тот­час же лицо его сде­ла­лось серьез­ным. В этом кра­си­вом, заго­ре­лом и подвиж­ном лице была одна уди­ви­тель­ная осо­бен­ность: пере­ста­вая сме­яться, оно при­ни­мало суро­вый и сумрач­ный, почти тра­ги­че­ский харак­тер, и эта смена выра­же­ний насту­пала так быстро и так неожи­данно, что каза­лось, будто у Анто­нио два лица, – одно сме­ю­ще­еся, дру­гое серьез­ное, – и что он непо­нят­ным обра­зом заме­няет одно дру­гим, по сво­ему желанию.

– Конечно, Ребер есть опас­ный сопер­ник… У них в Аме­рике борются comme les bouchers, как мьясни́ки. Я видел борьба в Чикаго и в Нью-Йорке… Пфуй, какая гадость!

Со сво­ими быст­рыми ита­льян­скими жестами, пояс­ня­ю­щими речь, Анто­нио стал подробно и зани­ма­тельно рас­ска­зы­вать об аме­ри­кан­ских бор­цах. У них счи­та­ются доз­во­лен­ными все те жесто­кие и опас­ные трюки, кото­рые без­условно запре­щено упо­треб­лять на евро­пей­ских аре­нах. Там борцы давят друг друга за горло, зажи­мают про­тив­нику рот и нос, охва­ты­вая его голову страш­ным при­е­мом, назы­ва­е­мым желез­ным ошей­ни­ком – collier de fer, лишают его созна­ния искус­ным нажа­тием на сон­ные арте­рии. Там пере­да­ются от учи­теля к уче­ни­кам, состав­ляя непро­ни­ца­е­мую про­фес­си­о­наль­ную тайну, ужас­ные сек­рет­ные при­емы, дей­ствие кото­рых не все­гда бывает ясно даже для вра­чей. Обла­дая зна­нием таких при­е­мов, можно, напри­мер, лег­ким и как будто неча­ян­ным уда­ром по triceps’у[7] вызвать минут­ный пара­лич в руке у про­тив­ника или не замет­ным ни для кого дви­же­нием при­чи­нить ему такую нестер­пи­мую боль, кото­рая заста­вит его забыть о вся­кой осто­рож­но­сти. Тот же Ребер при­вле­кался недавно к суду за то, что в Лодзи, во время состя­за­ния с извест­ным поль­ским атле­том Вла­ди­слав­ским, он, захва­тив его руку через свое плечо при­е­мом tour de bras, стал ее выги­бать, несмотря на про­те­сты пуб­лики и самого Вла­ди­слав­ского, в сто­рону, про­ти­во­по­лож­ную есте­ствен­ному сгибу, и выги­бал до тех пор, пока не разо­рвал ему сухо­жи­лий, свя­зы­ва­ю­щих плечо с пред­пле­чьем. У аме­ри­кан­цев нет ника­кого арти­сти­че­ского само­лю­бия, и они борются, имея в виду только один денеж­ный приз. Завет­ная цель аме­ри­кан­ского атлета – ско­пить свои пять­де­сят тысяч дол­ла­ров, тот­час же после этого раз­жи­реть, опу­ститься и открыть где-нибудь в Сан-Фран­циско каба­чок, в кото­ром поти­хоньку от поли­ции про­цве­тают травля крыс и самые жесто­кие виды аме­ри­кан­ского бокса.

Все это, не исклю­чая лод­зин­ского скан­дала, было давно известно Арбу­зову, и его больше зани­мало не то, что рас­ска­зы­вал Анто­нио, а свои соб­ствен­ные, стран­ные и болез­нен­ные ощу­ще­ния, к кото­рым он с удив­ле­нием при­слу­ши­вался. Ино­гда ему каза­лось, что лицо Анто­нио при­дви­га­ется совсем вплот­ную к его лицу, и каж­дое слово зву­чит так громко и резко, что даже отда­ется смут­ным гулом в его голове, но минуту спу­стя Анто­нио начи­нал ото­дви­гаться, ухо­дил все дальше и дальше, пока его лицо не ста­но­ви­лось мут­ным и до смеш­ного малень­ким, и тогда его голос раз­да­вался тихо и сдав­ленно, как будто бы он гово­рил с Арбу­зо­вым по теле­фону или через несколько ком­нат. И всего уди­ви­тель­нее было то, что пере­мена этих впе­чат­ле­ний зави­села от самого Арбу­зова и про­ис­хо­дила от того, под­да­вался ли он при­ят­ной, лени­вой и дре­мот­ной истоме, овла­де­вав­шей им, или стря­хи­вал ее с себя уси­лием воли.

– О, я не сомне­ва­юсь, что вы будете его бро­сать, mon cher Arbousoff, мой дюшенька, мой голюп­шик, – гово­рил Анто­нио, сме­ясь и ковер­кая рус­ские лас­ка­тель­ные имена. – Ребер c’est un animal, un accapareur[8]. Он есть ремес­лен­ник, как бывает один водо­воз, один сапож­ник, один… un tailleur[9], кото­рый шить пан­та­лон. Он не имеет себе вот тут… dans le coeur…[10] ничего, ника­кой чув­ство и ника­кой tempérament[11]. Он есть один боль­шой гру­бый мьяс­ник, а вы есть насто­я­щий артист. Вы есть кудож­ник, и я все­гда имею удо­воль­ствие на вас смотреть.

В буфет быстро вошел дирек­тор, малень­кий, тол­стый и тон­ко­но­гий чело­век, с под­ня­тыми вверх пле­чами, без шеи, в цилин­дре и рас­пах­ну­той шубе, очень похо­жий своим круг­лым буль­до­жьим лицом, тол­стыми усами и жест­ким выра­же­нием бро­вей и глаз на порт­рет Бисмарка. Анто­нио и Арбу­зов слегка при­тро­ну­лись к шля­пам. Дирек­тор отве­тил тем же и тот­час же, точно он долго воз­дер­жи­вался и ждал только слу­чая, при­нялся ругать рас­сер­див­шего его конюха.

– Мужик, рус­ская кана­лья… напоил пот­ную лошадь, черт его поби­рай!.. Я буду ходить на миро­вой судья, и он будет мне при­су­дить три­ста руб­лей штраф с этого мер­завца… Я… черт его поби­рай!.. Я пойду и буду ему раз­би­вать морду, я его буду сте­гать с моим Reitpeitsch![12]

Точно ухва­тив­шись за эту мысль, он быстро повер­нулся и, семеня тон­кими, сла­быми ногами, побе­жал в конюшню. Арбу­зов нагнал его у дверей.

– Гос­по­дин директор…

Дирек­тор круто оста­но­вился и с тем же недо­воль­ным лицом выжи­да­тельно засу­нул руки в кар­маны шубы.

Арбу­зов стал про­сить его отло­жить сего­дняш­нюю борьбу на день или на два. Если дирек­тору угодно, он, Арбу­зов, даст за это вне заклю­чен­ных усло­вий два или даже три вечер­них упраж­не­ний с гирями. Вме­сте с тем не возь­мет ли на себя гос­по­дин дирек­тор труд пере­го­во­рить с Ребе­ром отно­си­тельно пере­мены дня состязания.

Дирек­тор слу­шал атлета, повер­нув­шись к нему впол­обо­рота и глядя мимо его головы в окно. Убе­див­шись, что Арбу­зов кон­чил, он пере­вел на него свои жест­кие глаза, с навис­шими под ними зем­ли­стыми меш­ками, и отре­зал коротко и внушительно:

– Сто руб­лей неустойки.

– Гос­по­дин директор…

– Я, черт поби­рай, сам знаю, что я есть гос­по­дин дирек­тор, – пере­бил он, заки­пая. – Устра­и­вай­тесь с Ребе­ром сами, это не мое дело. Мое дело – кон­тракт, ваше дело – неустойка.

Он резко повер­нулся спи­ной к Арбу­зову и пошел, часто пере­би­рая при­се­да­ю­щими ногами, к две­рям, но перед ними вдруг оста­но­вился, обер­нулся и вне­запно, затряс­шись от зло­сти, с пры­га­ю­щими дряб­лыми щеками, с побаг­ро­вев­шим лицом, раз­дув­шейся шеей и выка­тив­ши­мися гла­зами, закри­чал, задыхаясь:

– Черт поби­рай! У меня поды­хает Фати­ница, пер­вая лошадь пар­форс­ной езды!.. Рус­ский конюх, сво­лочь, сви­нья, рус­ская обе­зьяна опоил самую луч­шую лошадь, а вы поз­во­ля­ете про­сить раз­ные глу­по­сти. Черт поби­рай! Сего­дня послед­ний день этой иди­от­ской рус­ской мас­ле­ницы, и у меня не хва­тает даже при­став­ной сту­лья, и пуб­ли­кум будет мне делать ein grosser Scandal[13], если я отменю борьбу. Черт поби­рай! У меня потре­буют назад деньги и раз­ло­мать мой цирк на малень­кие кусочки! Schwamm drüber![14] Я не хочу слу­шать глу­по­сти, я ничего не слы­шал и ничего не знаю!

И он выско­чил из буфета, захлоп­нув за собой тяже­лую дверь с такой силой, что рюмки на стойке ото­зва­лись тон­ким, дре­без­жа­щим звоном.

III

Про­стив­шись с Анто­нио, Арбу­зов пошел домой. Надо было до борьбы пообе­дать и поста­раться выспаться, чтобы хоть немного осве­жить голову. Но опять, выйдя на улицу, он почув­ство­вал себя боль­ным. Улич­ный шум и суета про­ис­хо­дили где-то далеко-далеко от него и каза­лись ему такими посто­рон­ними, нена­сто­я­щими, точно он рас­смат­ри­вал пест­рую дви­жу­щу­юся кар­тину. Пере­ходя через улицы, он испы­ты­вал острую боязнь, что на него нале­тят сзади лошади и собьют с ног.

Он жил неда­леко от цирка в меб­ли­ро­ван­ных ком­на­тах. Еще на лест­нице он услы­шал запах, кото­рый все­гда стоял в кори­до­рах, – запах кухни, керо­си­но­вого чада и мышей. Про­би­ра­ясь ощу­пью тем­ным кори­до­ром в свой номер, Арбу­зов все ждал, что он вот-вот наткнется впотьмах на какое-нибудь пре­пят­ствие, и к этому чув­ству напря­жен­ного ожи­да­ния невольно и мучи­тельно при­ме­ши­ва­лось чув­ство тоски, поте­рян­но­сти, страха и созна­ния сво­его одиночества.

Есть ему не хоте­лось, но когда снизу, из сто­ло­вой «Эврика», при­несли обед, он при­ну­дил себя съесть несколько ложек крас­ного борща, отда­вав­шего гряз­ной кухон­ной тряп­кой, и поло­вину блед­ной волок­ни­стой кот­леты с мор­ков­ным соусом. После обеда ему захо­те­лось пить. Он послал маль­чишку за ква­сом и лег на кровать.

И тот­час же ему пока­за­лось, что кро­вать тихо зако­лы­ха­лась и поплыла под ним, точно лодка, а стены и пото­лок мед­ленно поползли в про­ти­во­по­лож­ную сто­рону. Но в этом ощу­ще­нии не было ничего страш­ного или непри­ят­ного; наобо­рот, вме­сте с ним в тело всту­пала все силь­нее уста­лая, лени­вая, теп­лая истома. Зако­пте­лый пото­лок, избо­рож­ден­ный, точно жилами, тон­кими изви­ли­стыми тре­щи­нами, то ухо­дил далеко вверх, то надви­гался совсем близко, и в его коле­ба­ниях была рас­слаб­ля­ю­щая дре­мот­ная плавность.

Где-то за сте­ной гре­мели чаш­ками, по кори­дору бес­пре­рывно сно­вали тороп­ли­вые, заглу­ша­е­мые поло­ви­ком шаги, в окно широко и неясно несся улич­ный гул. Все эти звуки долго цеп­ля­лись, пере­го­няли друг друга, спу­ты­ва­лись и вдруг, слив­шись на несколько мгно­ве­ний, выстра­и­ва­лись в чудес­ную мело­дию, такую пол­ную, неожи­дан­ную и кра­си­вую, что от нее ста­но­ви­лось щекотно в груди и хоте­лось смеяться.

При­под­няв­шись на кро­вати, чтобы напиться, атлет огля­дел свою ком­нату. В густом лило­вом сумраке зим­него вечера вся мебель пред­ста­ви­лась ему совсем не такой, какой он ее при­вык до сих пор видеть: на ней лежало стран­ное, зага­доч­ное, живое выра­же­ние. И низень­кий, при­зе­ми­стый, серьез­ный комод, и высо­кий узкий шкап, с его дело­ви­той, но черст­вой и насмеш­ли­вой наруж­но­стью, и доб­ро­душ­ный круг­лый стол, и наряд­ное, кокет­ли­вое зер­кало – все они сквозь лени­вую и том­ную дре­моту зорко, выжи­да­тельно и угро­жа­юще сте­регли Арбузова.

«Зна­чит, у меня лихо­радка», – поду­мал Арбу­зов и повто­рил вслух:

– У меня лихо­радка, – и его голос ото­звался в его ушах откуда-то изда­лека сла­бым, пустым и рав­но­душ­ным звуком.

Под колы­ха­ние кро­вати, с при­ят­ной сон­ной резью в гла­зах, Арбу­зов забылся в пре­ры­ви­стом, тре­вож­ном, лихо­ра­доч­ном бреде. Но в бреду, как и наяву, он испы­ты­вал такую же чере­ду­ю­щу­юся смену впе­чат­ле­ний. То ему каза­лось, что он воро­чает со страш­ными уси­ли­ями и гро­моз­дит одна на дру­гую гра­нит­ные глыбы с отпо­ли­ро­ван­ными боками, глад­кими и твер­дыми на ощупь, но в то же время мягко, как вата, под­да­ю­щи­мися под его руками. Потом эти глыбы руши­лись и кати­лись вниз, а вме­сто них оста­ва­лось что-то ров­ное, зыб­кое, зло­веще спо­кой­ное; имени ему не было, но оно оди­на­ково похо­дило и на глад­кую поверх­ность озера, и на тон­кую про­во­локу, кото­рая, бес­ко­нечно вытя­ги­ва­ясь, жуж­жит одно­об­разно, уто­ми­тельно и сонно. Но исче­зала про­во­лока, и опять Арбу­зов воз­дви­гал гро­мад­ные глыбы, и опять они руши­лись с гро­мом, и опять оста­ва­лась во всем мире одна только зло­ве­щая, тоск­ли­вая про­во­лока. В то же время Арбу­зов не пере­ста­вал видеть пото­лок с тре­щи­нами и слы­шать странно пере­пле­та­ю­щи­еся звуки, но все это при­над­ле­жало к чужому, сте­ре­гу­щему, враж­деб­ному миру, жал­кому и неин­те­рес­ному по срав­не­нию с теми гре­зами, в кото­рых он жил.

Было уже совсем темно, когда Арбу­зов вдруг вско­чил и сел на кро­вати, охва­чен­ный чув­ством дикого ужаса и нестер­пи­мой физи­че­ской тоски, кото­рая начи­на­лась от сердца, пере­став­шего биться, напол­няла всю грудь, поды­ма­лась до горла и сжи­мала его. Лег­ким не хва­тало воз­духу, что-то изнутри мешало ему войти. Арбу­зов судо­рожно рас­кры­вал рот, ста­ра­ясь вздох­нуть, но не умел, не мог этого сде­лать и зады­хался. Эти страш­ные ощу­ще­ния про­дол­жа­лись всего три-четыре секунды, но атлету каза­лось, что при­па­док начался много лет тому назад и что он успел соста­риться за это время. «Смерть идет!» – мельк­нуло у него в голове, но в тот же момент чья-то неви­ди­мая рука тро­нула оста­но­вив­ше­еся сердце, как тро­гают оста­но­вив­шийся маят­ник, и оно, сде­лав беше­ный тол­чок, гото­вый раз­бить грудь, заби­лось пуг­ливо, жадно и бес­тол­ково. Вме­сте с тем жар­кие волны крови бро­си­лись Арбу­зову в лицо, в руки и в ноги и покрыли все его тело испариной.

В отво­рен­ную дверь про­су­ну­лась боль­шая стри­же­ная голова с тон­кими, отто­пы­рен­ными, как кры­лья у лету­чей мыши, ушами. Это при­шел Гри­шутка, маль­чишка, помощ­ник кори­дор­ного, спра­виться о чае. Из-за его спины весело и обод­ря­юще скольз­нул в номер свет от лампы, зажжен­ной в коридоре.

– При­ка­жете само­вар­чик, Никит Ионыч?

Арбу­зов хорошо слы­шал эти слова, и они ясно отпе­чат­ле­лись в его памяти, но он никак не мог заста­вить себя понять, что́ они зна­чат. Мысль его‑в это время уси­ленно рабо­тала, ста­ра­ясь уло­вить какое-то необык­но­вен­ное, ред­кое и очень важ­ное слово, кото­рое он слы­шал во сне перед тем, как вско­чить в припадке.

– Никит Ионыч, пода­вать, что ли, само­вар-то? Седь­мой час.

– Постой, Гри­шутка, постой, сей­час, – ото­звался Арбу­зов, по-преж­нему слыша и не пони­мая маль­чишки, и вдруг пой­мал забы­тое слово: «Буме­ранг». Буме­ранг – это такая изо­гну­тая, смеш­ная дере­вяшка, кото­рую в цирке на Мон­мартре бро­сали какие-то чер­ные дикари, малень­кие, голые, лов­кие и муску­ли­стые чело­вечки. И тот­час же, точно осво­бо­див­шись от пут, вни­ма­ние Арбу­зова пере­нес­лось на слова маль­чишки, все еще зву­чав­шие в памяти.

– Седь­мой час, ты гово­ришь? Ну, так неси ско­рее само­вар, Гриша.

Маль­чик ушел. Арбу­зов долго сидел на кро­вати, спу­стив на пол ноги, и при­слу­ши­вался, глядя в тем­ные углы, к сво­ему сердцу, все еще бив­ше­муся тре­вожно и сует­ливо. А губы его тихо шеве­ли­лись, повто­ряя раз­дельно все одно и то же, пора­зив­шее его, звуч­ное, упру­гое слово:

– Бу-ме-ранг!

IV

К девяти часам Арбу­зов пошел в цирк. Боль­ше­го­ло­вый маль­чишка из номе­ров, страст­ный поклон­ник цир­ко­вого искус­ства, нес за ним соло­мен­ный сак с костю­мом. У ярко осве­щен­ного подъ­езда было шумно и весело. Непре­рывно, один за дру­гим, подъ­ез­жали извоз­чики и по мано­ве­нию руки вели­че­ствен­ного, как ста­туя, горо­до­вого, опи­сав полу­круг, отъ­ез­жали дальше, в тем­ноту, где длин­ной вере­ни­цей сто­яли вдоль улицы сани и кареты. Крас­ные цир­ко­вые афиши и зеле­ные анонсы о борьбе вид­не­лись повсюду – по обеим сто­ро­нам входа, около касс, в вести­бюле и кори­до­рах, и везде Арбу­зов видел свою фами­лию, напе­ча­тан­ную гро­мад­ным шриф­том. В кори­до­рах пахло конюш­ней, газом, тыр­сой, кото­рой посы­пают арену, и обык­но­вен­ным запа­хом зри­тель­ных зал – сме­шан­ным запа­хом новых лай­ко­вых пер­ча­ток и пудры. Эти запахи, все­гда немного вол­но­вав­шие и воз­буж­дав­шие Арбу­зова в вечера перед борь­бою, теперь болез­ненно и непри­ятно скольз­нули по его нервам.

За кули­сами, около того про­хода, из кото­рого выхо­дят на арену арти­сты, висело за про­во­лоч­ной сет­кой осве­щен­ное газо­вым рож­ком руко­пис­ное рас­пи­са­ние вечера с печат­ными заго­лов­ками: «Arbeit. Pferd. Klown»[15]. Арбу­зов загля­нул в него с неяс­ной и наив­ной надеж­дой не найти сво­его имени. Но во вто­ром отде­ле­нии, про­тив зна­ко­мого ему слова «Kampf»[16], сто­яли напи­сан­ные круп­ным, катя­щимся вниз почер­ком полу­гра­мот­ного чело­века две фами­лии: Arbusow u. Roeber.

На арене кри­чали кар­та­выми, дере­вян­ными голо­сами и хохо­тали иди­от­ским сме­хом кло­уны. Анто­нио Бати­сто и его жена, Ген­ри­етта, дожи­да­лись в про­ходе окон­ча­ния номера. На обоих были оди­на­ко­вые костюмы из нежно-фио­ле­то­вого, рас­ши­того золо­тыми блест­ками трико, отли­вав­шего на сги­бах про­тив света шел­ко­вым глян­цем, и белые атлас­ные туфли.

Юбки на Ген­ри­етте не было, вме­сто нее вокруг пояса висела длин­ная и частая золо­тая бахрома, свер­кав­шая при каж­дом ее дви­же­нии. Атлас­ная руба­шечка фио­ле­то­вого цвета, наде­тая прямо поверх тела, без кор­сета, была сво­бодна и совсем не стес­няла дви­же­ний гиб­кого торса. Поверх трико на Ген­ри­етте был набро­шен длин­ный белый араб­ский бур­нус, мягко отте­няв­ший ее хоро­шень­кую, чер­но­во­ло­сую, смуг­лую головку.

– Et bien, monsieur Arbousoff?[17] – ска­зала Ген­ри­етта, лас­ково улы­ба­ясь и про­тя­ги­вая из-под бур­нуса обна­жен­ную, тон­кую, но силь­ную и кра­си­вую руку. – Как вам нра­вятся наши новые костюмы? Это идея моего Анто­нио. Вы при­дете на манеж смот­реть наш номер? Пожа­луй­ста, при­хо­дите. У вас хоро­ший глаз, и вы мне при­но­сите удачу.

Подо­шед­ший Анто­нио дру­же­любно похло­пал Арбу­зова по плечу.

– Ну, как дела, мой голю­бушка? All right![18] Я держу за вас пари с Вин­ченцо на одна бутылка коньяк. Смот­рите же!

По цирку про­ка­тился смех, и затре­щали апло­дис­менты. Два кло­уна с белыми лицами, выма­зан­ными чер­ной и мали­но­вой крас­кой, выбе­жали с арены в кори­дор. Они точно поза­были на своих лицах широ­кие, бес­смыс­лен­ные улыбки, но их груди после уто­ми­тель­ных сальто-мор­тале дышали глу­боко и быстро. Их вызвали и заста­вили еще что-то сде­лать, потом еще раз и еще, и только когда музыка заиг­рала вальс и пуб­лика утихла, они ушли в убор­ную, оба пот­ные, как-то сразу опу­стив­ши­еся, раз­би­тые усталостью.

Не заня­тые в этот вечер арти­сты, во фра­ках и в пан­та­ло­нах с золо­тыми лам­па­сами, быстро и ловко опу­стили с потолка боль­шую сетку, при­тя­нув ее верев­ками к стол­бам. Потом они выстро­и­лись по обе сто­роны про­хода, и кто-то отдер­нул зана­вес. Лас­ково и кокет­ливо сверк­нув гла­зами из-под тон­ких сме­лых бро­вей, Ген­ри­етта сбро­сила свой бур­нус на руку Арбу­зову, быст­рым жен­ским при­выч­ным дви­же­нием попра­вила волосы и, взяв­шись с мужем за руки, гра­ци­озно выбе­жала на арену. Сле­дом за ними, пере­дав бур­нус конюху, вышел и Арбузов.

В труппе все любили смот­реть на их работу. В ней, кроме кра­соты и лег­ко­сти дви­же­ний, изум­ляло цир­ко­вых арти­стов дове­ден­ное до неве­ро­ят­ной точ­но­сти чув­ство темпа – осо­бен­ное, шестое чув­ство, вряд ли понят­ное где-нибудь, кроме балета и цирка, но необ­хо­ди­мое при всех труд­ных и согла­со­ван­ных дви­же­ниях под музыку. Не теряя даром ни одной секунды и сораз­ме­ряя каж­дое дви­же­ние с плав­ными зву­ками вальса, Анто­нио и Ген­ри­етта про­ворно под­ня­лись под купол, на высоту верх­них рядов гале­реи. С раз­ных кон­цов цирка они посы­лали пуб­лике воз­душ­ные поце­луи: он, сидя на тра­пе­ции, она, стоя на лег­ком табу­рете, оби­том таким же фио­ле­то­вым атла­сом, какой был на ее рубашке, с золо­той бахро­мой на краях и с ини­ци­а­лами A и B посредине.

Все, что они делали, было одно­вре­менно, согласно и, по-види­мому, так легко и про­сто, что даже у цир­ко­вых арти­стов, гля­дев­ших на них, исче­зало пред­став­ле­ние о труд­но­сти и опас­но­сти этих упраж­не­ний. Опро­ки­нув­шись всем телом назад, точно падая в сетку, Анто­нио вдруг пови­сал вниз голо­вой и, уце­пив­шись ногами за сталь­ную палку, начи­нал рас­ка­чи­ваться взад и впе­ред. Ген­ри­етта, стоя на своем фио­ле­то­вом воз­вы­ше­нии и дер­жась вытя­ну­тыми руками за тра­пе­цию, напря­женно и выжи­да­тельно сле­дила за каж­дым дви­же­нием мужа и вдруг, пой­мав темп, оттал­ки­ва­лась от табу­рета ногами и летела навстречу мужу, выги­ба­ясь всем телом и вытя­ги­вая назад строй­ные ноги. Ее тра­пе­ция была вдвое длин­нее и делала вдвое боль­шие раз­махи: поэтому их дви­же­ния то шли парал­лельно, то схо­ди­лись, то расходились…

И вот, по какому-то не замет­ному ни для кого сиг­налу, она бро­сала палку своей тра­пе­ции, падала ничем не под­дер­жи­ва­е­мая вниз и вдруг, скольз­нув руками вдоль рук Анто­нио, крепко спле­та­лась с ним кисть за кисть. Несколько секунд их тела, свя­зав­шись в одно гиб­кое, силь­ное тело, плавно и широко кача­лись в воз­духе, и атлас­ные туфельки Ген­ри­етты чер­тили по под­ня­тому вверх краю сетки; затем он пере­во­ра­чи­вал ее и опять бро­сал в про­стран­ство, как раз в тот момент, когда над ее голо­вою про­ле­тала бро­шен­ная ею и все еще кача­ю­ща­яся тра­пе­ция, за кото­рую она быстро хва­та­лась, чтобы одним раз­ма­хом вновь пере­не­стись на дру­гой конец цирка, на свой фио­ле­то­вый табурет.

Послед­ним упраж­не­нием в их номере был полет с высоты. Штал­мей­стеры под­тя­нули тра­пе­цию на бло­ках под самый купол цирка вме­сте с сидя­щей на ней Ген­ри­ет­той. Там, на семи­са­жен­ной высоте, артистка осто­рожно пере­шла на непо­движ­ный тур­ник, почти каса­ясь голо­вой сте­кол слу­хо­вого окна. Арбу­зов смот­рел на нее, с уси­лием поды­мая вверх голову, и думал, что, должно быть, Анто­нио кажется ей теперь сверху совсем малень­ким, и у него от этой мысли кру­жи­лась голова.

Убе­див­шись, что жена прочно утвер­ди­лась на тур­нике, Анто­нио опять све­сился голо­вой вниз и стал рас­ка­чи­ваться. Музыка, играв­шая до сих пор мелан­хо­ли­че­ский вальс, вдруг резко обо­рвала его и замолкла. Слы­ша­лось только одно­тон­ное, жалоб­ное шипе­ние углей в элек­три­че­ских фона­рях. Жут­кое напря­же­ние чув­ство­ва­лось в тишине, кото­рая насту­пила вдруг среди тысяч­ной толпы, жадно и бояз­ливо сле­див­шей за каж­дым дви­же­нием артистов…

– Pronto![19] – резко, уве­ренно и весело крик­нул Анто­нио и бро­сил вниз, в сетку, белый пла­ток, кото­рым он до сих пор, не пере­ста­вая качаться взад и впе­ред, выти­рал руки. Арбу­зов уви­дел, как при этом вос­кли­ца­нии Ген­ри­етта, сто­яв­шая под купо­лом и дер­жав­ша­яся обе­ими руками за про­во­локи, нервно, быстро и выжи­да­тельно пода­лась всем телом вперед.

– Attenti![20] – опять крик­нул Антонио.

Угли в фона­рях тянули все ту же жалоб­ную одно­об­раз­ную ноту, а мол­ча­ние в цирке ста­но­ви­лось тягост­ным и грозным.

– Allez![21] – раз­дался отры­ви­сто и властно голос Антонио.

Каза­лось, этот пове­ли­тель­ный крик столк­нул Ген­ри­етту с тур­ника. Арбу­зов уви­дел, как в воз­духе, падая стрем­глав вниз и кру­тясь, про­нес­лось что-то боль­шое, фио­ле­то­вое, свер­ка­ю­щее золо­тыми искрами. С похо­ло­дев­шим серд­цем и с чув­ством вне­зап­ной раз­дра­жа­ю­щей сла­бо­сти в ногах атлет закрыл глаза и открыл их только тогда, когда, вслед за радост­ным, высо­ким, гор­тан­ным кри­ком Ген­ри­етты, весь цирк вздох­нул шумно и глу­боко, как вели­кан, сбро­сив­ший со спины тяж­кий груз. Музыка заиг­рала беше­ный галоп, и, рас­ка­чи­ва­ясь под него в руках Анто­нио, Ген­ри­етта весело пере­би­рала ногами и била ими одна о дру­гую. Бро­шен­ная мужем в сетку, она про­ва­ли­лась в нее глу­боко и мягко, но тот­час же, упруго под­бро­шен­ная обратно, стала на ноги и, балан­си­руя на тря­су­щейся сетке, вся сия­ю­щая непод­дель­ной, радост­ной улыб­кой, рас­крас­нев­ша­яся, пре­лест­ная, кла­ня­лась кри­ча­щим зри­те­лям… Наки­ды­вая на нее за кули­сами бур­нус, Арбу­зов заме­тил, как часто поды­ма­лась и опус­ка­лась ее грудь и как напря­женно бились у нее на вис­ках тон­кие голу­бые жилки…

V

Зво­нок про­зво­нил антракт, и Арбу­зов пошел в свою убор­ную оде­ваться. В сосед­ней убор­ной оде­вался Ребер. Арбу­зову сквозь широ­кие щели наскоро ско­ло­чен­ной пере­го­родки было видно каж­дое его дви­же­ние. Оде­ва­ясь, аме­ри­ка­нец то напе­вал фаль­ши­вым бас­ком какой-то мотив, то при­ни­мался насви­сты­вать и изредка обме­ни­вался со своим тре­не­ром корот­кими, отры­ви­стыми сло­вами, раз­да­вав­ши­мися так странно и глухо, как будто бы они выхо­дили из самой глу­бины его желудка. Арбу­зов не знал англий­ского языка, но каж­дый раз, когда Ребер сме­ялся, или когда инто­на­ция его слов ста­но­ви­лась сер­ди­той, ему каза­лось, что речь идет о нем в о его сего­дняш­нем состя­за­нии, и от зву­ков этого уве­рен­ного, ква­ка­ю­щего голоса им все силь­нее овла­де­вало чув­ство страха и физи­че­ской слабости.

Сняв верх­нее пла­тье, он почув­ство­вал холод и вдруг задро­жал круп­ной дро­жью лихо­ра­доч­ного озноба, от кото­рой затряс­лись его ноги, живот и плечи, а челю­сти громко засту­чали одна о дру­гую. Чтобы согреться, он послал Гри­шутку в буфет за конья­ком. Коньяк несколько успо­коил и согрел атлета, но после него, так же как и утром, по всему телу раз­ли­лась тихая, сон­ная усталость.

В убор­ную поми­нутно сту­чали и вхо­дили какие-то люди. Тут были кава­ле­рий­ские офи­церы, с ногами, обтя­ну­тыми, точно трико, тес­ными рей­ту­зами, рос­лые гим­на­зи­сты в смеш­ных узень­ких шап­ках и все почему-то в пенсне и с папи­ро­сами в зубах, щего­ле­ва­тые сту­денты, гово­рив­шие очень громко и назы­вав­шие друг друга умень­ши­тель­ными име­нами. Все они тро­гали Арбу­зова за руки, за грудь и за шею, вос­хи­ща­лись видом его напру­жен­ных муску­лов. Неко­то­рые лас­ково, одоб­ри­тельно похло­пы­вали его по спине, точно при­зо­вую лошадь, и давали ему советы, как вести борьбу. Их голоса то зву­чали для Арбу­зова откуда-то издали, снизу, из-под земли, то вдруг надви­га­лись на него и невы­но­симо болез­ненно били его по голове. В то же время он оде­вался маши­наль­ными, при­выч­ными дви­же­ни­ями, забот­ливо рас­прав­ляя и натя­ги­вая на своем теле тон­кое трико и крепко затя­ги­вая вокруг живота широ­кий кожа­ный пояс.

Заиг­рала музыка, и назой­ли­вые посе­ти­тели один за дру­гим вышли из убор­ной. Остался только док­тор Лухо­ви­цын. Он взял руку Арбу­зова, нащу­пал пульс и пока­чал головой:

– Вам теперь бороться – чистое безу­мие. Пульс как моло­ток, и руки совсем холод­ные. Погля­дите в зер­кало, как у вас рас­ши­рены зрачки.

Арбу­зов взгля­нул в малень­кое наклон­ное зер­кало, сто­яв­шее на столе, и уви­дел пока­зав­ше­еся ему незна­ко­мым боль­шое, блед­ное, рав­но­душ­ное лицо.

– Ну, все равно, док­тор, – ска­зал он лениво и, поста­вив ногу на сво­бод­ный стул, стал тща­тельно обма­ты­вать вокруг икры тон­кие ремни от туфли.

Кто-то, про­бе­гая быстро по кори­дору, крик­нул пооче­редно в двери обеих уборных:

– Monsieur Ребер, monsieur Арбу­зов, на манеж!

Непо­бе­ди­мая истома вдруг охва­тила тело Арбу­зова, и ему захо­те­лось долго и сладко, как перед сном, тянуться руками и спи­ной. В углу убор­ной были нава­лены боль­шой бес­по­ря­доч­ной кучей чер­кес­ские костюмы для пан­то­мимы тре­тьего отде­ле­ния. Глядя на этот хлам, Арбу­зов поду­мал, что нет ничего лучше в мире, как забраться туда, улечься поуют­нее и зарыться с голо­вой в теп­лые, мяг­кие одежды.

– Надо идти, – ска­зал он, поды­ма­ясь со вздо­хом. – Док­тор, вы зна­ете, что такое бумеранг?

– Буме­ранг? – с удив­ле­нием пере­спро­сил док­тор. – Это, кажется, такой осо­бен­ный инстру­мент, кото­рым австра­лийцы бьют попу­гаев. А впро­чем, может быть, вовсе и не попу­гаев… Так в чем же дело?

– Про­сто вспом­ни­лось… Ну, пой­демте, доктор.

У зана­веса в доща­том широ­ком про­ходе тес­ни­лись завсе­гда­таи цирка – арти­сты, слу­жа­щие и конюхи; когда пока­зался Арбу­зов, они зашеп­та­лись и быстро очи­стили ему место перед зана­ве­сом. Сле­дом за Арбу­зо­вым под­хо­дил Ребер. Избе­гая гля­деть друг на друга, оба атлета стали рядом, и в эту минуту Арбу­зову с необык­но­вен­ной ясно­стью при­шла в голову мысль о том, как дико, бес­по­лезно, нелепо и жестоко то, что он соби­ра­ется сей­час делать. Но он также знал и чув­ство­вал, что его дер­жит здесь и застав­ляет именно так посту­пать какая-то безы­мен­ная бес­по­щад­ная сила. И он стоял непо­движно, глядя на тяже­лые складки зана­веса с тупой и печаль­ной покорностью.

– Готово? – спро­сил сверху, с музы­кант­ской эст­рады, чей-то голос.

– Готово, давай! – ото­зва­лись внизу.

Послы­шался тре­вож­ный стук капель­мей­стер­ской палочки, и пер­вые такты марша понес­лись по цирку весе­лыми, воз­буж­да­ю­щими, мед­ными зву­ками. Кто-то быстро рас­пах­нул зана­вес, кто-то хлоп­нул Арбу­зова по плечу и отры­ви­сто ско­ман­до­вал ему: «Allez!» Плечо о плечо, сту­пая с тяже­лой само­уве­рен­ной гра­цией, по-преж­нему не глядя друг на друга, борцы про­шли между двух рядов выстро­ив­шихся арти­стов и, дойдя до сре­дины арены, разо­шлись в раз­ные стороны.

Один из штал­мей­сте­ров также вышел на арену и, став между атле­тами, начал читать по бумажке с силь­ным ино­стран­ным акцен­том и со мно­же­ством оши­бок объ­яв­ле­ние о борьбе.

– Сей­час состо­ится борьба, по рим­ско-фран­цуз­ским пра­ви­лам, между зна­ме­ни­тыми атле­тами и бор­цами, гос­по­ди­ном Джо­ном Ребе­ром и гос­по­ди­ном Арбу­зо­вым. Пра­вила борьбы заклю­ча­ются в том, что борцы могут как угодно хва­тать друг друга от головы до пояса. Побеж­ден­ным счи­та­ется тот, кто кос­нется двумя лопат­ками земли. Цара­пать друг друга, хва­тать за ноги и за волосы и душить за шею – запре­ща­ется. Борьба эта – тре­тья, реши­тель­ная и послед­няя. Побо­ров­ший сво­его про­тив­ника полу­чает приз в сто руб­лей… Перед нача­лом состя­за­ния борцы подают друг другу руки, как бы в виде клят­вен­ного обе­ща­ния, что борьба будет вестись ими честно и по всем правилам.

Зри­тели слу­шали его в таком напря­жен­ном, вни­ма­тель­ном мол­ча­нии, что каза­лось, будто каж­дый из них удер­жи­вает дыха­ние. Веро­ятно, это был самый жгу­чий момент во всем вечере – момент нетер­пе­ли­вого ожи­да­ния. Лица поблед­нели, рты полу­рас­кры­лись, головы выдви­ну­лись впе­ред, глаза с жад­ным любо­пыт­ством при­ко­ва­лись к фигу­рам атле­тов, непо­движно сто­яв­ших на бре­зенте, покры­вав­шем песок арены.

Оба борца были в чер­ном трико, бла­го­даря кото­рому их туло­вища и ноги каза­лись тоньше и строй­нее, чем они были в самом деле, а обна­жен­ные руки и голые шеи – мас­сив­нее и силь­нее. Ребер стоял, слегка выдви­нув впе­ред ногу, упи­ра­ясь одной рукой в бок, в небреж­ной и само­уве­рен­ной позе, и, заки­нув назад голову, обво­дил гла­зами верх­ние ряды. Он знал по опыту, что сим­па­тии гале­реи будут на сто­роне его про­тив­ника, как более моло­дого, кра­си­вого, изящ­ного, а глав­ное, нося­щего рус­скую фами­лию борца, и этим небреж­ным, спо­кой­ным взгля­дом точно посы­лал вызов раз­гля­ды­вав­шей его толпе. Он был сред­него роста, широ­кий в пле­чах и еще более широ­кий к тазу, с корот­кими, тол­стыми и кри­выми, как корни могу­чего дерева, ногами, длин­но­ру­кий и сгорб­лен­ный, как боль­шая, силь­ная обе­зьяна. У него была малень­кая лысая голова с быча­чьим затыл­ком, кото­рый, начи­ная от макушки, ровно и плоско, без вся­ких изги­бов, пере­хо­дил в шею, так же как и шея, рас­ши­ря­ясь книзу, непо­сред­ственно сли­ва­лась с пле­чами. Этот страш­ный заты­лок невольно воз­буж­дал в зри­те­лях смут­ное и бояз­ли­вое пред­став­ле­ние о жесто­кой, нече­ло­ве­че­ской силе.

Арбу­зов стоял в той обыч­ной позе про­фес­си­о­наль­ных атле­тов, в кото­рой они сни­ма­ются все­гда на фото­гра­фиях, то есть со скре­щен­ными на груди руками и со втя­ну­тым в грудь под­бо­род­ком. Его тело было белее, чем у Ребера, а сло­же­ние почти без­уко­риз­нен­ное: шея высту­пала из низ­кого выреза трико ров­ным, круг­лым, мощ­ным ство­лом, и на ней дер­жа­лась сво­бодно и легко кра­си­вая, рыже­ва­тая, коротко остри­жен­ная голова с низ­ким лбом и рав­но­душ­ными чер­тами лица. Груд­ные мышцы, стис­ну­тые сло­жен­ными руками, обри­со­вы­ва­лись под трико двумя выпук­лыми шарами, круг­лые плечи отли­вали блес­ком розо­вого атласа под голу­бым сия­нием элек­три­че­ских фонарей.

Арбу­зов при­стально гля­дел на чита­ю­щего штал­мей­стера. Один только раз он отвел от него глаза и обер­нулся на зри­те­лей. Весь цирк, сверху донизу напол­нен­ный людьми, был точно залит сплош­ной чер­ной вол­ной, на кото­рой, гро­моз­дясь одно над дру­гим, выде­ля­лись пра­виль­ными рядами белые круг­лые пятна лиц. Каким-то бес­по­щад­ным, роко­вым холо­дом пове­яло на Арбу­зова от этой чер­ной, без­лич­ной массы. Он всем суще­ством понял, что ему уже нет воз­врата с этого ярко осве­щен­ного закол­до­ван­ного круга, что чья-то чужая, огром­ная воля при­вела его сюда и нет силы, кото­рая могла бы заста­вить его вер­нуться назад. И от этой мысли атлет вдруг почув­ство­вал себя бес­по­мощ­ным, рас­те­рян­ным и сла­бым, как заблу­див­шийся ребе­нок, и в его душе тяжело шевель­нулся насто­я­щий живот­ный страх, тем­ный, инстинк­тив­ный ужас, кото­рый, веро­ятно, овла­де­вает моло­дым быком, когда его по зали­тому кро­вью асфальту вво­дят на бойню.

Штал­мей­стер кон­чил и ото­шел к выходу. Музыка опять заиг­рала отчет­ливо, весело и осто­рожно, и в рез­ких зву­ках труб слы­ша­лось теперь лука­вое, скры­тое и жесто­кое тор­же­ство. Был один страш­ный момент, когда Арбу­зову пред­ста­ви­лось, что эти вкрад­чи­вые звуки марша, и печаль­ное шипе­ние углей, и жут­кое мол­ча­ние зри­те­лей слу­жат про­дол­же­нием его после­обе­ден­ного бреда, в кото­ром он видел тяну­щу­юся перед ним длин­ную, моно­тон­ную про­во­локу. И опять в его уме кто-то про­из­нес при­чуд­ли­вое назва­ние австра­лий­ского инструмента.

До сих пор, однако, Арбу­зов наде­ялся на то, что в самый послед­ний момент перед борь­бой в нем, как это все­гда бывало раньше, вдруг вспых­нет злоба, а вме­сте с нею уве­рен­ность в победе и быст­рый при­лив физи­че­ской силы. Но теперь, когда борцы повер­ну­лись друг к другу и Арбу­зов в пер­вый раз встре­тил ост­рый и холод­ный взгляд малень­ких голу­бых глаз аме­ри­канца, он понял, что исход сего­дняш­ней борьбы уже решен.

Атлеты пошли друг к другу навстречу. Ребер при­бли­жался быст­рыми, мяг­кими и упру­гими шагами, накло­нив впе­ред свой страш­ный заты­лок и слегка сги­бая ноги, похо­жий на хищ­ное живот­ное, соби­ра­ю­ще­еся сде­лать ска­чок. Сой­дясь на сере­дине арены, они обме­ня­лись быст­рым, силь­ным руко­по­жа­тием, разо­шлись и тот­час же одно­вре­мен­ным прыж­ком повер­ну­лись друг к другу лицами. И в отры­ви­стом при­кос­но­ве­нии горя­чей, силь­ной, мозо­ли­стой руки Ребера Арбу­зов почув­ство­вал такую же уве­рен­ность в победе, как и в его колю­чих глазах.

Сна­чала они про­бо­вали захва­тить друг друга за кисти рук, за локти и за плечи, вывер­ты­ва­ясь и укло­ня­ясь в то же время от захва­тов про­тив­ника. Дви­же­ния их были мед­ленны, мягки, осто­рожны и рас­чет­ливы, как дви­же­ния двух боль­ших кошек, начи­на­ю­щих играть. Упи­ра­ясь вис­ком в висок и горячо дыша друг другу в плечи, они посто­янно пере­ме­няли место и обо­шли кру­гом всю арену. Поль­зу­ясь своим высо­ким ростом, Арбу­зов обхва­тил ладо­нью заты­лок Ребера и попро­бо­вал нагнуть его, но голова аме­ри­канца быстро, как голова пря­чу­щейся чере­пахи, ушла в плечи, шея сде­ла­лась твер­дой, точно сталь­ной, а широко рас­став­лен­ные ноги крепко упер­лись в землю. В то же время Арбу­зов почув­ство­вал, что Ребер изо всех сил мнет паль­цами его бицепсы, ста­ра­ясь при­чи­нить им боль и ско­рее обес­си­лить их.

Так они ходили по арене, едва пере­сту­пая ногами, не отры­ва­ясь друг от друга и делая мед­лен­ные, точно лени­вые и нере­ши­тель­ные дви­же­ния. Вдруг Ребер, пой­мав обе­ими руками руку сво­его про­тив­ника, с силой рва­нул ее на себя. Не пред­ви­дев­ший этого при­ема, Арбу­зов сде­лал впе­ред два шага и в ту же секунду почув­ство­вал, что его сзади опо­я­сали и поды­мают от земли силь­ные, сплет­ши­еся у него на груди руки. Инстинк­тивно, для того чтобы уве­ли­чить свой вес, Арбу­зов пере­гнулся верх­ней частью туло­вища впе­ред и, на слу­чай напа­де­ния, широко рас­ста­вил руки и ноги. Ребер сде­лал несколько уси­лий при­тя­нуть к своей груди его спину, но, видя, что ему не удастся под­нять тяже­лого атлета, быст­рым толч­ком заста­вил его опу­ститься на чет­ве­реньки и сам при­сел рядом с ним на колени, обхва­тив его за шею и за спину.

Неко­то­рое время Ребер точно раз­ду­мы­вал и при­ме­ри­вался. Потом искус­ным дви­же­нием он про­су­нул свою руку сзади, под мыш­кой у Арбу­зова, изо­гнул ее вверх, обхва­тил жест­кой и силь­ной ладо­нью его шею и стал наги­бать ее вниз, между тем как дру­гая рука, окру­жив снизу живот Арбу­зова, ста­ра­лась пере­вер­нуть его тело по оси. Арбу­зов сопро­тив­лялся, напря­гая шею, шире рас­став­ляя руки и ближе при­ги­ба­ясь к земле. Борцы не дви­га­лись с места, точно застыв в одном поло­же­нии, и со сто­роны можно было поду­мать, что они забав­ля­ются или отды­хают, если бы не было заметно, как посте­пенно нали­ва­ются кро­вью их лица и шеи и как их напря­жен­ные мускулы все резче выпя­чи­ва­ются под трико. Они дышали тяжело и громко, и ост­рый запах их пота был слы­шен в пер­вых рядах партера.

И вдруг преж­няя, зна­ко­мая физи­че­ская тоска раз­рос­лась у Арбу­зова около сердца, напол­нила ему всю грудь, сжала судо­рожно за горло, и все тот­час же стало для него скуч­ным, пустым и без­раз­лич­ным: и мед­ные звуки музыки, и печаль­ное пение фона­рей, и цирк, и Ребер, и самая борьба. Что-то вроде дав­ней при­вычки еще застав­ляло его сопро­тив­ляться, но он уже слы­шал в пре­ры­ви­стом, обда­вав­шем ему заты­лок дыха­нии Ребера хрип­лые звуки, похо­жие на тор­же­ству­ю­щее зве­ри­ное рыча­ние, и уже одна его рука, ото­рвав­шись от земли, напрасно искала в воз­духе опоры. Потом и все его тело поте­ряло рав­но­ве­сие, и он, неожи­данно и крепко при­жа­тый спи­ной к холод­ному бре­зенту, уви­дел над собой крас­ное, пот­ное лицо Ребера с рас­тре­пан­ными, сва­ляв­ши­мися усами, с оска­лен­ными зубами, с гла­зами, иска­жен­ными безу­мием и злобой…

Под­няв­шись на ноги, Арбу­зов, точно в тумане, видел Ребера, кото­рый на все сто­роны кивал голо­вой пуб­лике. Зри­тели, вско­чив с мест, кри­чали как исступ­лен­ные, дви­га­лись, махали плат­ками, но все это каза­лось Арбу­зову давно зна­ко­мым сном – сном неле­пым, фан­та­сти­че­ским и в то же время мел­ким и скуч­ным по срав­не­нию с тос­кой, раз­ры­вав­шей его грудь. Шата­ясь, он добрался до убор­ной. Вид сва­лен­ного в кучу хлама напом­нил ему что-то неяс­ное, о чем он недавно думал, и он опу­стился на него, дер­жась обе­ими руками за сердце и хва­тая воз­дух рас­кры­тым ртом.

Вне­запно, вме­сте с чув­ством тоски и потери дыха­ния, им овла­дели тош­нота и сла­бость. Все позе­ле­нело в его гла­зах, потом стало тем­неть и про­ва­ли­ваться в глу­бо­кую чер­ную про­пасть. В его мозгу рез­ким, высо­ким зву­ком – точно там лоп­нула тон­кая струна – кто-то явственно и раз­дельно крик­нул: бу-ме-ранг! Потом все исчезло: и мысль, и созна­ние, и боль, и тоска. И это слу­чи­лось так же про­сто и быстро, как если бы кто дунул на свечу, горев­шую в тем­ной ком­нате, и пога­сил ее…

<1901>

Примечания

[1] Смесь песка и дере­вян­ных опи­лок, кото­рой посы­па­ется арена цирка. (Прим. А. И. Куприна.)

[2] Доб­рый день, мой доро­гой гос­по­дин Арбу­зов! (итал., франц.).

[3] репе­ти­цию (франц.).

[4] О, без сомне­ния (франц.).

[5] сме­лый чело­век (франц.).

[6] И затем (франц.).

[7] три­цепс, трех­гла­вая мышца плеча (лат.).

[8] Это ско­тина, спе­ку­лянт (франц.).

[9] порт­ной (франц.).

[10] в сердце (франц.).

[11] тем­пе­ра­мент (франц.).

[12] кну­том (нем.).

[13] боль­шой скан­дал (нем.).

[14] Про­пади он про­па­дом! (нем.).

[15] Работа. Лошадь. Клоун (нем.).

[16] Борьба (нем.).

[17] Ну как, гос­по­дин Арбу­зов? (франц.).

[18] Пре­красно! (англ.).

[19] Быстро! (итал.).

[20] Вни­ма­ние! (итал.).

[21] Впе­ред! (франц.).

Толковый словарь русского языка. Поиск по слову, типу, синониму, антониму и описанию. Словарь ударений.

различивший

различие

различие в звучании

различимо

различимость

различимый

различимый слухом

различитель

различительный

различить

различиться

различия

Предложения со словом «атлет»

Примеры предложений и цитат из классической литературы, в которых употребляется слово «атлет».