Кто автор ошибки рип

Давно тому назад, в городе Тифлизе, жил один богатый турок; много аллах дал ему золота, но дороже золота была ему единственная дочь Магуль-Мегери: хороши звезды на небеси, но за звездами живут ангелы, и они еще лучше, так и Магуль-Мегери была лучше всех девушек Тифлиза. Был также в Тифлизе бедный Ашик-Кериб; пророк не дал ему ничего кроме высокого сердца – и дара песен; играя на саазе [балалайка турецкая] и прославляя древних витязей Туркестана, ходил он по свадьбам увеселять богатых и счастливых; – на одной свадьбе он увидал Магуль-Мегери, и они полюбили друг друга. Мало было надежды у бедного Ашик-Кериба получить ее руку – и он стал грустен, как зимнее небо.

Вот раз он лежал в саду под виноградником и наконец заснул; в это время шла мимо Магуль-Мегери с своими подругами; и одна из них, увидав спящего ашика [балалаечник], отстала и подошла к нему: «Что ты спишь под виноградником, – запела она, – вставай, безумный, твоя газель идет мимо»; он проснулся – девушка порхнула прочь, как птичка; Магуль-Мегери слышала ее песню и стала ее бранить: «Если б ты знала, – отвечала та, – кому я пела эту песню, ты бы меня поблагодарила: это твой Ашик-Кериб»; – «Веди меня к нему», – сказала Магуль-Мегери; и они пошли. Увидав его печальное лицо, Магуль-Мегери стала его спрашивать и утешать; «Как мне не грустить, – отвечал Ашик-Кериб, – я тебя люблю, и ты никогда не будешь моею». – «Проси мою руку у отца моего, – говорила она, – и отец мой сыграет нашу свадьбу на свои деньги и наградит меня столько, что нам вдвоем достанет». – «Хорошо, – отвечал он, – положим, Аян-Ага ничего не пожалеет для своей дочери; но кто знает, что после ты не будешь меня упрекать в том, что я ничего не имел и тебе всем обязан; – нет, милая Магуль-Мегери; я положил зарок на свою душу; обещаюсь 7 лет странствовать по свету и нажить себе богатство, либо погибнуть в дальних пустынях; если ты согласна на это, то по истечении срока будешь моею». – Она согласилась, но прибавила, что если в назначенный день он не вернется, она сделается женою Куршуд-бека, который давно уж за нее сватается.

Пришел Ашик-Кериб к своей матери; взял на дорогу ее благословение, поцеловал маленькую сестру, повесил через плечо и сумку, оперся на посох странничий и вышел из города Тифлиза. И вот догоняет его всадник, – он смотрит – это Куршуд-бек. «Добрый путь, – кричал ему бек, – куда бы ты ни шел, странник, я твой товарищ»; не рад был Ашик своему товарищу – но нечего делать; долго они шли вместе, наконец завидели перед собою реку. Ни моста, ни броду; – «Плыви вперед, – сказал Куршуд-бек, – я за тобою последую». Ашик сбросил верхнее платье и поплыл; переправившись, глядь назад – о горе! о всемогущий аллах! Куршуд-бек, взяв его одежды, ускакал обратно в Тифлиз, только пыль вилась за ним змеею по гладкому полю. Прискакав в Тифлиз, несет бек платье Ашик-Кериба к его старой матери: «Твой сын утонул в глубокой реке, – говорит он, – вот его одежда»; в невыразимой тоске упала мать на одежды любимого сына и стала обливать их жаркими слезами; потом взяла их и понесла к нареченной невестке своей, Магуль-Мегери. «Мой сын утонул, – сказала она ей, – Куршуд-бек привез его одежды; ты свободна». Магуль-Мегери улыбнулась и отвечала: «Не верь, это всё выдумки Куршуд-бека; прежде истечения 7 лет никто не будет моим мужем»; она взяла со стены свою сааз и спокойно начала петь любимую песню бедного Ашик-Кериба.

Между тем странник пришел бос и наг в одну деревню; добрые люди одели его и накормили; он за то пел им чудные песни; таким образом переходил он из деревни в деревню, из города в город: и слава его разнеслась повсюду. Прибыл он наконец в Халаф; по обыкновению взошел в кофейный дом, спросил сааз и стал петь. В это время жил в Халафе паша, большой охотник до песельников: многих к нему приводили – ни один ему не понравился; его чауши измучились, бегая по городу: вдруг, проходя мимо кофейного дома, слышат удивительный голос; они туда: «Иди с нами к великому паше, – закричали они, – или ты отвечаешь нам головою». «Я человек вольный, странник из города Тифлиза, – говорит Ашик-Кериб; – хочу пойду, хочу нет; пою, когда придется, и ваш паша мне не начальник»; однако, несмотря на то, его схватили и привели к паше. «Пой», сказал паша, и он запел. И в этой песни он славил свою дорогую Магуль-Мегери; и эта песня так понравилась гордому паше, что он оставил у себя бедного Ашик-Кериба. Посыпалось к нему серебро и золото, заблистали на нем богатые одежды; счастливо и весело стал жить Ашик-Кериб и сделался очень богат; забыл он свою Магуль-Мегери или нет, не знаю, только срок истекал, последний год скоро должен был кончиться, а он и не готовился к отъезду. Прекрасная Магуль-Мегери стала отчаиваться: в это время отправлялся один купец с керваном из Тифлиза с сорока верблюдами и 80-ю невольниками: призывает она купца к себе и дает ему золотое блюдо: «Возьми ты это блюдо, – говорит она, – и в какой бы ты город ни приехал, выставь это блюдо в своей лавке и объяви везде, что тот, кто признается моему блюду хозяином и докажет это, получит его и вдобавок вес его золотом». Отправился купец, везде исполнял поручение Магуль-Мегери, но никто не признался хозяином золотому блюду. Уж он продал почти все свои товары и приехал с остальными в Халаф: объявил он везде поручение Магуль-Мегери. Услыхав это, Ашик-Кериб прибегает в караван-сарай: и видит золотое блюдо в лавке тифлизского купца. «Это мое», – сказал он, схватив его рукою. «Точно, твое, – сказал купец: – я узнал тебя, Ашик-Кериб: ступай же скорее в Тифлиз, твоя Магуль-Мегери велела тебе сказать, что срок истекает, и если ты не будешь в назначенный день, то она выдет за другого»; – в отчаянии Ашик-Кериб схватил себя за голову: оставалось только 3 дни до рокового часа. Однако он сел на коня, взял с собою суму с золотыми монетами – и поскакал, не жалея коня; наконец измученный бегун упал бездыханный на Арзинган горе, что между Арзиньяном и Арзерумом. Что ему было делать: от Арзиньяна до Тифлиза два месяца езды, а оставалось только два дни. «Аллах всемогущий, – воскликнул он, – если ты уж мне не помогаешь, то мне нечего на земле делать»; и хочет он броситься с высокого утеса; вдруг видит внизу человека на белом коне; и слышит громкий голос: «Оглан, что ты хочешь делать?» «Хочу умереть», – отвечал Ашик. «Слезай же сюда, если так, я тебя убью». Ашик спустился кое-как с утеса. «Ступай за мною», – сказал грозно всадник; «Как я могу за тобою следовать, – отвечал Ашик, – твой конь летит, как ветер, а я отягощен сумою»; – «Правда; повесь же суму свою на седло мое и следуй»; – отстал Ашик-Кериб, как ни старался бежать: «Что ж ты отстаешь», – спросил всадник; «Как же я могу следовать за тобою, твой конь быстрее мысли, а я уж измучен». «Правда, садись же сзади на коня моего и говори всю правду, куда тебе нужно ехать». – «Хоть бы в Арзерум поспеть нонче», – отвечал Ашик. – «Закрой же глаза»; он закрыл. «Теперь открой»; – смотрит Ашик: перед ним белеют стены и блещут минареты Арзрума. «Виноват, Ага, – сказал Ашик, – я ошибся, я хотел сказать, что мне надо в Карс»; – «То-то же, – отвечал всадник, – я предупредил тебя, чтоб ты говорил мне сущую правду; закрой же опять глаза, – теперь открой»; – Ашик себе не верит то, что это Карс: он упал на колени и сказал: «Виноват, Ага, трижды виноват твой слуга Ашик-Кериб: но ты сам знаешь, что если человек решился лгать с утра, то должен лгать до конца дня: мне по настоящему надо в Тифлиз». – «Экой ты неверный, – сказал сердито всадник, – но, нечего делать: прощаю тебе: закрой же глаза. Теперь открой», – прибавил он по прошествии минуты. Ашик вскрикнул от радости: они были у ворот Тифлиза. Принеся искреннюю свою благодарность и взяв свою суму с седла, Ашик-Кериб сказал всаднику: «Ага, конечно, благодеяние твое велико, но сделай еще больше; если я теперь буду рассказывать, что в один день поспел из Арзиньяна в Тифлиз, мне никто не поверит; дай мне какое-нибудь доказательство». – «Наклонись, – сказал тот улыбнувшись, – и возьми из-под копыта коня комок земли и положи себе за пазуху: и тогда, если не станут верить истине слов твоих, то вели к себе привести слепую, которая семь лет уж в этом положении, помажь ей глаза – и она увидит». Ашик взял кусок земли из-под копыта белого коня, но только он поднял голову, всадник и конь исчезли; тогда он убедился в душе, что его покровитель был не кто иной, как Хадерилиаз [св. Георгий)].

Только поздно вечером Ашик-Кериб отыскал дом свой: стучит он в двери дрожащею рукою, говоря: «Ана, ана [мать], отвори: я божий гость: я холоден и голоден; прошу ради странствующего твоего сына, впусти меня». Слабый голос старухи отвечал ему: «Для ночлега путников есть дома богатых и сильных: есть теперь в городе свадьбы – ступай туда; там можешь провести ночь в удовольствии». – «Ана, – отвечал он, – я здесь никого знакомых не имею и потому повторяю мою просьбу: ради странствующего твоего сына впусти меня». Тогда сестра его говорит матери: «Мать, я встану и отворю ему двери». – «Негодная, – отвечала старуха: – ты рада принимать молодых людей и угощать их, потому что вот уже семь лет, как я от слез потеряла зрение». Но дочь, не внимая ее упрекам, встала, отперла двери и впустила Ашик-Кериба: сказав обычное приветствие, он сел и с тайным волнением стал осматриваться: и видит он на стене висит в пыльном чехле его сладкозвучный сааз. И стал он спрашивать у матери: «Что висит у тебя на стене?» – «Любопытный ты гость, – отвечала она, – будет и того, что тебе дадут кусок хлеба и завтра отпустят тебя с богом». – «Я уж сказал тебе, – возразил он, – что ты моя родная мать, а это сестра моя, и потому прошу объяснить мне, что это висит на стене?» – «Это сааз, сааз», – отвечала старуха сердито, не веря ему. – «А что значит сааз?» – «Сааз то значит: что на ней играют и поют песни». – И просит Ашик-Кериб, чтоб она позволила сестре снять сааз и показать ему. – «Нельзя, – отвечала старуха: – это сааз моего несчастного сына, вот уже семь лет он висит на стене, и ничья живая рука до него не дотрогивалась». Но сестра его встала, сняла со стены сааз и отдала ему: тогда он поднял глаза к небу и сотворил такую молитву: «О! всемогущий аллах! если я должен достигнуть до желаемой цели, то моя семиструнная сааз будет так же стройна, как в тот день, когда я в последний раз играл на ней». И он ударил по медным струнам, и струны согласно заговорили; и он начал петь: «Я бедный Кериб [нищий] – и слова мои бедны; но великий Хадерилияз помог мне спуститься с крутого утеса, хотя я беден и бедны слова мои. Узнай меня, мать, своего странника». После этого мать его зарыдала и спрашивает его: – «Как тебя зовут?» – «Рашид » [храбрый], – отвечал он. – «Раз говори, другой раз слушай, Рашид, – сказала она: – своими речами ты изрезал сердце мое в куски. Нынешнюю ночь я во сне видела, что на голове моей волосы побелели, а вот уж семь лет я ослепла от слез: скажи мне ты, который имеешь его голос, когда мой сын придет?» И дважды со слезами она повторила ему просьбу. Напрасно он называл себя ее сыном, но она не верила, и спустя несколько времени просит он: «Позволь мне, матушка, взять сааз и идти, я слышал, здесь близко есть свадьба: сестра меня проводит; я буду петь и играть, и всё, что получу, принесу сюда и разделю с вами». – «Не позволю, – отвечала старуха; – с тех пор, как нет моего сына, его сааз не выходил из дому». – Но он стал клясться, что не повредит ни одной струны, – «а если хоть одна струна порвется, – продолжал Ашик, – то отвечаю моим имуществом». Старуха ощупала его сумы и, узнав, что они наполнены монетами, отпустила его; проводив его до богатого дома, где шумел свадебный пир, сестра осталась у дверей слушать, что будет.

В этом доме жила Магуль-Мегери, и в эту ночь она должна была сделаться женою Куршуд-бека. Куршуд-бек пировал с родными и друзьями, а Магуль-Мегери, сидя за богатою чапрой [занавес] с своими подругами, держала в одной руке чашу с ядом, а в другой острый кинжал: она поклялась умереть прежде, чем опустит голову на ложе Куршуд-бека. И слышит она из-за чапры, что пришел незнакомец, который говорил: «Селям алейкюм: вы здесь веселитесь и пируете, так позвольте мне, бедному страннику, сесть с вами, и за то я спою вам песню». – «Почему же нет, – сказал Куршуд-бек. Сюда должны быть впускаемы песельники и плясуны, потому что здесь свадьба: – спой же что-нибудь, Ашик [певец], и я отпущу тебя с полной горстью золота».

Тогда Куршуд-бек спросил его: «А как тебя зовут, путник? – „Шинды-Гёрурсез [скоро узнаете]“. – „Что это за имя, – воскликнул тот со смехом. – Я в первый раз такое слышу!“ – „Когда мать моя была мною беременна и мучилась родами, то многие соседи приходили к дверям спрашивать, сына или дочь бог ей дал: им отвечали – шинды-гёрурсез (скоро узнаете). И вот поэтому, когда я родился – мне дали это имя“. – После этого он взял сааз и начал петь.

– В городе Халафе я пил мисирское вино, но бог мне дал крылья, и я прилетел сюда в день.

Брат Куршуд-бека, человек малоумный, выхватил кинжал, воскликнув: «Ты лжешь; как можно из Халафа приехать сюда в день.

– За что ж ты меня хочешь убить, – сказал Ашик: – певцов обыкновенно со всех четырех сторон собирают в одно место; а я с вас ничего не беру, верьте мне или не верьте.

– Пускай продолжает, – сказал жених, и Ашик-Кериб запел снова:

– Утренний намаз творил я в Арзиньянской долине, полуденный намаз в городе Арзруме; пред захождением солнца творил намаз в городе Карсе, а вечерний намаз в Тифлизе. Аллах дал мне крылья, и я прилетел сюда; дай бог, чтоб я стал жертвою белого коня, он скакал быстро, как плясун по канату, с горы в ущелья, из ущелья на гору: Маулям [создатель] дал Ашику крылья, и он прилетел на свадьбу Магуль-Мегери.

Тогда Магуль-Мегери, узнав его голос, бросила яд в одну сторону, а кинжал в другую: – «Так-то ты сдержала свою клятву, – сказали ее подруги; – стало быть, сегодня ночью ты будешь женою Куршуд-бека. – „Вы не узнали, а я узнала милый мне голос“, – отвечала Магуль-Мегери; и, взяв ножницы, она прорезала чапру. Когда же посмотрела и точно узнала своего Ашик-Кериба, то вскрикнула; бросилась к нему на шею, и оба упали без чувств. Брат Куршуд-бека бросился на них с кинжалом, намереваясь заколоть обоих, но Куршуд-бек остановил его, примолвив: „Успокойся и знай: что написано у человека на лбу при его рождении, того он не минует“.

Придя в чувство, Магуль-Мегери покраснела от стыда, закрыла лицо рукою и спряталась за чапру.

– Теперь точно видно, что ты Ашик-Кериб, – сказал жених; – но поведай, как же ты мог в такое краткое время проехать такое великое пространство? – «В доказательство истины, – отвечал Ашик, – сабля моя перерубит камень, если же я лгу, то да будет шея моя тоньше волоска; но лучше всего приведите мне слепую, которая бы 7 лет уж не видела свету божьего, и я возвращу ей зрение». – Сестра Ашик-Кериба, стоявшая у двери и услышав такую речь, побежала к матери. «Матушка! – закричала она, – это точно брат, и точно твой сын Ашик-Кериб», и, взяв ее под руку, привела старуху на пир свадебный. Тогда Ашик взял комок земли из-за пазухи, развел его водою и намазал матери глаза, примолвя: «Знайте все люди, как могущ и велик Хадрилиаз», – и мать его прозрела. После того никто не смел сомневаться в истине слов его, и Куршуд-бек уступил ему безмолвно прекрасную Магуль-Мегери.

Тогда в радости Ашик-Кериб сказал ему: «Послушай, Куршуд-бек, я тебя утешу: сестра моя не хуже твоей прежней невесты, я богат: у ней будет не менее серебра и золота; итак возьми ее за себя – и будьте так же счастливы, как я с моей дорогою Магуль-Мегери».

• Ашик-Кериб
• Примечания

Ашик-Кериб

турец­кая сказка

Давно тому назад, в городе Тифлизе, жил один бога­тый турок; много Аллах дал ему золота, но дороже золота была ему един­ствен­ная дочь Магуль-Мегери: хороши звезды на небеси, но за звез­дами живут ангелы, и они еще лучше, так и Магуль-Мегери была лучше всех деву­шек Тифлиза. Был также в Тифлизе бед­ный Ашик-Кериб; про­рок не дал ему ничего кроме высо­кого сердца – и дара песен; играя на саазе [бала­лайка турец<кая>] и про­слав­ляя древ­них витя­зей Тур­ке­стана, ходил он по сва­дьбам уве­се­лять бога­тых и счаст­ли­вых; – на одной сва­дьбе он уви­дал Магуль-Мегери, и они полю­били друг друга. Мало было надежды у бед­ного Ашик-Кериба полу­чить ее руку – и он стал гру­стен, как зим­нее небо.

Вот раз он лежал в саду под вино­град­ни­ком и нако­нец заснул; в это время шла мимо Магуль-Мегери с сво­ими подру­гами; и одна из них, уви­дав спя­щего ашика [бала­ла­еч­ник], отстала и подо­шла к нему: «Что ты спишь под вино­град­ни­ком, – запела она, – вста­вай, безум­ный, твоя газель идет мимо»; он проснулся – девушка порх­нула прочь, как птичка; Магуль-Мегери слы­шала ее песню и стала ее бра­нить: «Если б ты знала, – отве­чала та, – кому я пела эту песню, ты бы меня побла­го­да­рила: это твой Ашик-Кериб»; – «Веди меня к нему», – ска­зала Магуль-Мегери; и они пошли. Уви­дав его печаль­ное лицо, Магуль-Мегери стала его спра­ши­вать и уте­шать; «Как мне не гру­стить, – отве­чал Ашик-Кериб, – я тебя люблю, и ты нико­гда не будешь моею». – «Проси мою руку у отца моего, – гово­рила она, – и отец мой сыг­рает нашу сва­дьбу на свои деньги и награ­дит меня столько, что нам вдвоем доста­нет». – «Хорошо, – отве­чал он, – поло­жим, Аян-Ага ничего не пожа­леет для своей доч<ер>и; но кто знает, что после ты не будешь меня упре­кать в том, что я ничего не имел и тебе всем обя­зан; – нет, милая Магуль-Мегери; я поло­жил зарок на свою душу; обе­ща­юсь 7 лет стран­ство­вать по свету и нажить себе богат­ство, либо погиб­нуть в даль­них пусты­нях; если ты согласна на это, то по исте­че­нии срока будешь моею». – Она согла­си­лась, но при­ба­вила, что если в назна­чен­ный день он не вер­нется, она сде­ла­ется женою Кур­шуд-бека, кото­рый давно уж за нее сватается.

При­шел Ашик-Кериб к своей матери; взял на дорогу ее бла­го­сло­ве­ние, поце­ло­вал малень­кую сестру, пове­сил через плечо и сумку, оперся на посох стран­ни­чий и вышел из города Тифлиза. И вот дого­няет его всад­ник, – он смот­рит – это Кур­шуд-бек. «Доб­рый путь, – кри­чал ему бек, – куда бы ты ни шел, стран­ник, я твой това­рищ»; не рад был Ашик сво­ему това­рищу – но нечего делать; долго они шли вме­сте, нако­нец зави­дели перед собою реку. Ни моста, ни броду; – «Плыви впе­ред, – ска­зал Кур­шуд-бек, – я за тобою после­дую». Ашик сбро­сил верх­нее пла­тье и поплыл; пере­пра­вив­шись, глядь назад – о горе! о все­мо­гу­щий Аллах! Кур­шуд-бек, взяв его одежды, уска­кал обратно в Тифлиз, только пыль вилась за ним змеею по глад­кому полю. При­ска­кав в Тифлиз, несет бек пла­тье Ашик-Кериба к его ста­рой матери: «Твой сын уто­нул в глу­бо­кой реке, – гово­рит он, – вот его одежда»; в невы­ра­зи­мой тоске упала мать на одежды люби­мого сына и стала обли­вать их жар­кими сле­зами; потом взяла их и понесла к наре­чен­ной невестке своей, Магуль-Мегери. «Мой сын уто­нул, – ска­зала она ей, – Кур­шуд-бек при­вез его одежды; ты сво­бодна». Магуль-Мегери улыб­ну­лась и отве­чала: «Не верь, это всё выдумки Кур­шуд-бека; прежде исте­че­ния 7 лет никто не будет моим мужем»; она взяла со стены свою сааз и спо­койно начала петь люби­мую песню бед­ного Ашик-Кериба.

Между тем стран­ник при­шел бос и наг в одну деревню; доб­рые люди одели его и накор­мили; он за то пел им чуд­ные песни; таким обра­зом пере­хо­дил он из деревни в деревню, из города в город: и слава его раз­нес­лась повсюду. При­был он нако­нец в Халаф; по обык­но­ве­нию взо­шел в кофей­ный дом, спро­сил сааз и стал петь. В это время жил в Халафе паша, боль­шой охот­ник до песель­ни­ков: мно­гих к нему при­во­дили – ни один ему не понра­вился; его чауши изму­чи­лись, бегая по городу: вдруг, про­ходя мимо кофей­ного дома, слы­шат уди­ви­тель­ный голос; они туда: «Иди с нами к вели­кому паше, – закри­чали они, – или ты отве­ча­ешь нам голо­вою». «Я чело­век воль­ный, стран­ник из города Тифлиза, – гово­рит Ашик-Кериб; – хочу пойду, хочу нет; пою, когда при­дется, и ваш паша мне не началь­ник»; однако, несмотря на то, его схва­тили и при­вели к паше. «Пой», ска­зал паша, и он запел. И в этой песни он сла­вил свою доро­гую Магуль-Мегери; и эта песня так понра­ви­лась гор­дому паше, что он оста­вил у себя бед­ного Ашик-Кериба. Посы­па­лось к нему серебро и золото, забли­стали на нем бога­тые одежды; счаст­ливо и весело стал жить Ашик-Кериб и сде­лался очень богат; забыл он свою Магуль-Мегери или нет, не знаю, толь<ко> срок исте­кал, послед­ний год скоро дол­жен был кон­читься, а он и не гото­вился к отъ­езду. Пре­крас­ная Магуль-Мегери стала отча­и­ваться: в это время отправ­лялся один купец с кер­ва­ном из Тифлиза с сорока вер­блю­дами и 80‑ю неволь­ни­ками: при­зы­вает она купца к себе и дает ему золо­тое блюдо: «Возьми ты это блюдо, – гово­рит она, – и в какой бы ты город ни при­е­хал, выставь это блюдо в своей лавке и объ­яви везде, что тот, кто при­зна­ется моему блюду хозя­и­ном и дока­жет это, полу­чит его и вдо­ба­вок вес его золо­том». Отпра­вился купец, везде испол­нял пору­че­ние Магуль-Мегери, но никто не при­знался хозя­и­ном золо­тому блюду. Уж он про­дал почти все свои товары и при­е­хал с осталь­ными в Халаф: объ­явил он везде пору­че­ние Магуль-Мегери. Услы­хав это, Ашик-Кериб при­бе­гает в кара­ван-сарай: и видит золо­тое блюдо в лавке тифлиз­ского купца. «Это мое», – ска­зал он, схва­тив его рукою. «Точно, твое, – ска­зал купец: – я узнал тебя, Ашик-Кериб: сту­пай же ско­рее в Тифлиз, твоя Магуль-Мегери велела тебе ска­зать, что срок исте­кает, и если ты не будешь в назна­чен­ный день, то она выдет за дру­гого»; – в отча­я­нии Ашик-Кериб схва­тил себя за голову: оста­ва­лось только три дня до роко­вого часа. Однако он сел на коня, взял с собою суму с золо­тыми моне­тами – и поска­кал, не жалея коня; нако­нец изму­чен­ный бегун упал без­ды­хан­ный на Арзин­ган горе, что между Арзи­нья­ном и Арзе­ру­мом. Что ему было делать: от Арзи­ньяна до Тифлиза два месяца езды, а оста­ва­лось только два дня. «Аллах все­мо­гу­щий, – вос­клик­нул он, – если ты уж мне не помо­га­ешь, то мне нечего на земле делать»; и хочет он бро­ситься с высо­кого утеса; вдруг видит внизу чело­века на белом коне; и слы­шит гром­кий голос: «Оглан, что ты хочешь делать?» «Хочу уме­реть», – отве­чал Ашик. «Сле­зай же сюда, если так, я тебя убью». Ашик спу­стился кое-как с утеса. «Сту­пай за мною», – ска­зал грозно всад­ник; «Как я могу за тобою сле­до­вать, – отве­чал Ашик, – твой конь летит, как ветер, а я отя­го­щен сумою»; – «Правда; повесь же суму свою на седло мое и сле­дуй»; – отстал Ашик-Кериб, как ни ста­рался бежать: «Что ж ты отста­ешь», – спро­сил всад­ник; «Как же я могу сле­до­вать за тобою, твой конь быст­рее мысли, а я уж изму­чен». «Правда, садись же сзади на коня моего и говори всю правду, куда тебе нужно ехать». – «Хоть бы в Арзе­рум поспеть нонче», – отве­чал Ашик. – «Закрой же глаза»; он закрыл. «Теперь открой»; – смот­рит Ашик: перед ним белеют стены и бле­щут мина­реты Арз­рума. «Вино­ват, Ага, – ска­зал Ашик, – я ошибся, я хотел ска­зать, что мне надо в Карс»; – «То-то же, – отве­чал всад­ник, – я пре­ду­пре­дил тебя, чтоб ты гово­рил мне сущую правду; закрой же опять глаза, – теперь открой»; – Ашик себе не верит то, что это Карс: он упал на колени и ска­зал: «Вино­ват, Ага, три­жды вино­ват твой слуга Ашик-Кериб: но ты сам зна­ешь, что если чело­век решился лгать с утра, то дол­жен лгать до конца дня: мне по насто­я­щему надо в Тифлиз». – «Экой ты невер­ный, – ска­зал сер­дито всад­ник, – но, нечего делать: про­щаю тебе: закрой же глаза. Теперь открой», – при­ба­вил он по про­ше­ствии минуты. Ашик вскрик­нул от радо­сти: они были у ворот Тифлиза. При­неся искрен­нюю свою бла­го­дар­ность и взяв свою суму с седла, Ашик-Кериб ска­зал всад­нику: «Ага, конечно, бла­го­де­я­ние твое велико, но сде­лай еще больше; если я теперь буду рас­ска­зы­вать, что в один день поспел из Арзи­ньяна в Тифлиз, мне никто не пове­рит; дай мне какое-нибудь дока­за­тель­ство». – «Накло­нись, – ска­зал тот улыб­нув­шись, – и возьми из-под копыта коня комок земли и положи себе за пазуху: и тогда, если не ста­нут верить истине слов твоих, то вели к себе при­ве­сти сле­пую, кото­рая семь лет уж в этом поло­же­нии, помажь ей глаза – и она уви­дит». Ашик взял кусок земли из-под копыта белого коня, но только он под­нял голову, всад­ник и конь исчезли; тогда он убе­дился в душе, что его покро­ви­тель был не кто иной, как Хаде­ри­лиаз [св. Георгий].

Только поздно вече­ром Ашик-Кериб отыс­кал дом свой: сту­чит он в двери дро­жа­щею рукою, говоря: «Ана, ана [мать], отвори: я божий гость: я холо­ден и голо­ден; прошу ради стран­ству­ю­щего тво­его сына, впу­сти меня». Сла­бый голос ста­рухи отве­чал ему: «Для ноч­лега пут­ни­ков есть дома бога­тых и силь­ных: есть теперь в городе сва­дьбы – сту­пай туда; там можешь про­ве­сти ночь в удо­воль­ствии». – «Ана, – отве­чал он, – я здесь никого зна­ко­мых не имею и потому повто­ряю мою просьбу: ради стран­ству­ю­щего тво­его сына впу­сти меня». Тогда сестра его гово­рит матери: «Мать, я встану и отворю ему двери». – «Негод­ная, – отве­чала ста­руха: – ты рада при­ни­мать моло­дых людей и уго­щать их, потому что вот уже семь лет, как я от слез поте­ряла зре­ние». Но дочь, не вни­мая ее упре­кам, встала, отперла двери и впу­стила Ашик-Кериба: ска­зав обыч­ное при­вет­ствие, он сел и с тай­ным вол­не­нием стал осмат­ри­ваться: и видит он на стене висит в пыль­ном чехле его слад­ко­звуч­ный сааз. И стал он спра­ши­вать у матери: «Что висит у тебя на стене?» – «Любо­пыт­ный ты гость, – отве­чала она, – будет и того, что тебе дадут кусок хлеба и зав­тра отпу­стят тебя с богом». – «Я уж ска­зал тебе, – воз­ра­зил он, – что ты моя род­ная мать, а это сестра моя, и потому прошу объ­яс­нить мне, что это висит на стене?» – «Это сааз, сааз», – отве­чала ста­руха сер­дито, не веря ему. – «А что зна­чит сааз?» – «Сааз то зна­чит: что на ней играют и поют песни». – И про­сит Ашик-Кериб, чтоб она поз­во­лила сестре снять сааз и пока­зать ему. – «Нельзя, – отве­чала ста­руха: – это сааз моего несчаст­ного сына, вот уже семь лет он висит на стене, и ничья живая рука до него не дотро­ги­ва­лась». Но сестра его встала, сняла со стены сааз и отдала ему: тогда он под­нял глаза к небу и сотво­рил такую молитву: «О! все­мо­гу­щий Аллах! если я дол­жен достиг­нуть до жела­е­мой цели, то моя семи­струн­ная сааз будет так же стройна, как в тот день, когда я в послед­ний раз играл на ней». И он уда­рил по мед­ным стру­нам, и струны согласно заго­во­рили; и он начал петь: «Я бед­ный Кериб [нищий] – и слова мои бедны; но вели­кий Хаде­ри­лияз помог мне спу­ститься с кру­того утеса, хотя я беден и бедны слова мои. Узнай меня, мать, сво­его стран­ника». После этого мать его зары­дала и спра­ши­вает его: – «Как тебя зовут?» – «Рашид» [храб­рый], – отве­чал он. – «Раз говори, дру­гой раз слу­шай, Рашид, – ска­зала она: – сво­ими речами ты изре­зал сердце мое в куски. Нынеш­нюю ночь я во сне видела, что на голове моей волосы побе­лели, а вот уж семь лет я ослепла от слез: скажи мне ты, кото­рый име­ешь его голос, когда мой сын при­дет?» И два­жды со сле­зами она повто­рила ему просьбу. Напрасно он назы­вал себя ее сыном, но она не верила, и спу­стя несколько вре­мени про­сит он: «Поз­воль мне, матушка, взять сааз и идти, я слы­шал, здесь близко есть сва­дьба: сестра меня про­во­дит; я буду петь и играть, и всё, что получу, при­несу сюда и раз­делю с вами». – «Не поз­волю, – отве­чала ста­руха; – с тех пор, как нет моего сына, его сааз не выхо­дил из дому». – Но он стал клясться, что не повре­дит ни одной струны, – «а если хоть одна струна порвется, – про­дол­жал Ашик, – то отве­чаю моим иму­ще­ством». Ста­руха ощу­пала его сумы и, узнав, что они напол­нены моне­тами, отпу­стила его; про­во­див его до бога­того дома, где шумел сва­деб­ный пир, сестра остал<ась> у две­рей слу­шать, что будет.

В этом доме жила Магуль-Мегери, и в эту ночь она должна была сделать<ся> женою Кур­шуд-бека. Кур­шуд-бек пиро­вал с род­ными и дру­зьями, а Магуль-Мегери, сидя за бога­тою чапрой [зана­вес] с сво­ими подру­гами, дер­жала в одной руке чашу с ядом, а в дру­гой ост­рый кин­жал: она покля­лась уме­реть прежде, чем опу­стит голову на ложе Кур­шуд-бека. И слы­шит она из-за чапры, что при­шел незна­ко­мец, кото­рый гово­рил: «Селям алей­кюм: вы здесь весе­ли­тесь и пиру­ете, так поз­вольте мне, бед­ному стран­нику, сесть с вами, и за то я спою вам песню». – «Почему же нет, – ска­зал Кур­шуд-бек. Сюда должны быть впус­ка­емы песель­ники и пля­суны, потому что здесь сва­дьба: – спой же что-нибудь, Ашик [певец], и я отпущу тебя с пол­ной гор­стью золота».

Тогда Кур­шуд-бек спро­сил его: «А как тебя зовут, пут­ник? – „Шинды-Гёрур­сез [скоро узна­ете]“. – „Что это за имя, – вос­клик­нул тот со сме­хом. – Я в пер­вый раз такое слышу!“ – „Когда мать моя была мною бере­менна и мучи­лась родами, то мно­гие соседи при­хо­дили к две­рям спра­ши­вать, сына или дочь бог ей дал: им отве­чали – шинды-гёрур­сез (скоро узна­ете). И вот поэтому, когда я родился – мне дали это имя“. – После этого он взял сааз и начал петь.

– В городе Халафе я пил мисир­ское вино, но бог мне дал кры­лья, и я при­ле­тел сюда в день.

Брат Кур­шуд-бека, чело­век мало­ум­ный, выхва­тил кин­жал, вос­клик­нув: «Ты лжешь; как можно из Халафа при­е­хать сюда в день.

– За что ж ты меня хочешь убить, – ска­зал Ашик: – пев­цов обык­но­венно со всех четы­рех сто­рон соби­рают в одно место; а я с вас ничего не беру, верьте мне или не верьте.

– Пус­кай про­дол­жает, – ска­зал жених, и Ашик-Кериб запел снова:

– Утрен­ний намаз тво­рил я в Арзи­ньян­ской долине, полу­ден­ный намаз в городе Арз­руме; пред захож­де­нием солнца тво­рил намаз в городе Карсе, а вечер­ний намаз в Тифлизе. Аллах дал мне кры­лья, и я при­ле­тел сюда; дай бог, чтоб я стал жерт­вою белого коня, он ска­кал быстро, как пля­сун по канату, с горы в уще­лья, из уще­лья на гору: Мау­лям [созда­тель] дал Ашику кры­лья, и он при­ле­тел на сва­дьбу Магуль-Мегери.

Тогда Магуль-Мегери, узнав его голос, бро­сила яд в одну сто­рону, а кин­жал в дру­гую: – «Так-то ты сдер­жала свою клятву, – ска­зали ее подруги; – стало быть, сего­дня ночью ты будешь женою Кур­шуд-бека. – „Вы не узнали, а я узнала милый мне голос“, – отве­чала Магуль-Мегери; и, взяв нож­ницы, она про­ре­зала чапру. Когда же посмот­рела и точно узнала сво­его Ашик-Кериба, то вскрик­нула; бро­си­лась к нему на шею, и оба упали без чувств. Брат Кур­шуд-бека бро­сился на них с кин­жа­лом, наме­ре­ва­ясь зако­лоть обоих, но Кур­шуд-бек оста­но­вил его, при­мол­вив: „Успо­койся и знай: что напи­сано у чело­века на лбу при его рож­де­нии, того он не минует“.

Придя в чув­ство, Магуль-Мегери покрас­нела от стыда, закрыла лицо рукою и спря­та­лась за чапру.

– Теперь точно видно, что ты Ашик-Кериб, – ска­зал жених; – но пове­дай, как же ты мог в такое крат­кое время про­ехать такое вели­кое про­стран­ство? – «В дока­за­тель­ство истины, – отве­чал Ашик, – сабля моя пере­ру­бит камень, если же я лгу, то да будет шея моя тоньше волоска; но лучше всего при­ве­дите мне сле­пую, кото­рая бы 7 лет уж не видела свету божьего, и я воз­вращу ей зре­ние». – Сестра Ашик-Кериба, сто­яв­шая у двери и услы­шав такую речь, побе­жала к матери. «Матушка! – закри­чала она, – это точно брат, и точно твой сын Ашик-Кериб», и, взяв ее под руку, при­вела ста­руху на пир сва­деб­ный. Тогда Ашик взял комок земли из-за пазухи, раз­вел его водою и нама­зал матери глаза, при­молвя: «Знайте все люди, как могущ и велик Хад­ри­лиаз», – и мать его про­зрела. После того никто не смел сомне­ваться в истине слов его, и Кур­шуд-бек усту­пил ему без­молвно пре­крас­ную Магуль-Мегери.

Тогда в радо­сти Ашик-Кериб ска­зал ему: «Послу­шай, Кур­шуд-бек, я тебя утешу: сестра моя не хуже твоей преж­ней неве­сты, я богат: у ней будет не менее серебра и золота; итак возьми ее за себя – и будьте так же счаст­ливы, как я с моей доро­гою Магуль-Мегери».

Примечания

Печа­та­ется по авто­графу – ИРЛИ, оп. 1, № 53, лл. 1—6 об.

Впер­вые опуб­ли­ко­вано в лите­ра­тур­ном сбор­нике «Вчера и сего­дня» (кн. II, 1846, стр. 159—167).

Дати­ру­ется 1837 годом – датой пер­вой ссылки Лер­мон­това на Кав­каз. В это время он уси­ленно инте­ре­су­ется мест­ным фольк­ло­ром и даже начи­нает изу­чать татар­ский язык (письмо к С. А. Раев­скому № 28 от вто­рой поло­вины ноября—начала декабря 1837 года). Текст «Ашик-Кериба» явля­ется, несо­мненно, запи­сью не вполне отде­лан­ной и, по-види­мому, не пред­на­зна­чав­шейся для печати народ­ной сказки. В тек­сте нет един­ства в пере­даче мест­ных слов («шинды-герур­сез» и «шинди-геру­зез» и др.), име­но­ва­ние музы­каль­ного инстру­мента пере­да­ется то в муж­ской, то в жен­ской грам­ма­ти­че­ской форме («она взяла со стены свою сааз»; «на стене висит в пыль­ном чехле его слад­ко­звуч­ный сааз» и т. д.).

Точно не уста­нов­лено, на каком языке была рас­ска­зана сказка и кем сде­лан пере­вод, кото­рый и был запи­сан Лер­мон­то­вым. В конце 80‑х годов очень близ­кий вари­ант с таким же загла­вием был запи­сан азер­бай­джан­ским соби­ра­те­лем Махмуд­бе­ко­вым в с. Тир­джан, Шема­хин­ского уезда, со слов ашуга Оруджа («Сбор­ник мате­ри­а­лов для опи­са­ния мест­но­стей и пле­мен Кав­каза», XIII, Тифлис, 1892). Вари­ант этот гораздо пол­нее лер­мон­тов­ского, но вме­сте с тем он настолько бли­зок к нему, что для вто­рой части сказки изда­тель вос­поль­зо­вался лер­мон­тов­ским тек­стом, цели­ком пере­пе­ча­тав его. Вс. Мил­лер пола­гал, что Лер­мон­тов «в пере­даче восточ­ного сюжета дер­жался близко слы­шан­ной им вер­сии и огра­ни­чился лишь сти­ли­сти­че­скими под­прав­ками» (Журн. Мин. нар. просв., 1893, № 1, стр. 233). В совет­ское время сде­лан ряд запи­сей дан­ной сказки в Азер­бай­джане, Гру­зии и Арме­нии (см. об этом в кн.: «Ирак­лий Анд­ро­ни­ков. Лер­мон­тов в Гру­зии в 1837 г. Изд. „Сов. писа­тель“, М., 1955, стр. 134—148).

Сказки об Ашик-Керибе очень попу­лярны у тюрк­ских наро­дов. К 20‑м годам XIX сто­ле­тия отно­сится запись сюжета турк­мен­ского вари­анта («Шасе­нем и Гариб») в книге Н. Мура­вьева «Путе­ше­ствие в Турк­ме­нию и Хиву…» (ч. I, М., 1822, стр. 152—153). См. об этом и о дру­гих турк­мен­ских пове­стях о Гарибе в книге: С. А. Андреев-Кри­вич. Лер­мон­тов. Вопросы твор­че­ства и био­гра­фии. Изд. Акад. Наук СССР, М., 1954, стр. 107—115.

По сви­де­тель­ству Вам­бери, сказки об Ашик-Керибе очень попу­лярны у турок и рас­пе­ва­ются пев­цами в кофей­нях Руме­лии и Ана­то­лии (Вс. Мил­лер. Экс­курсы в область рус­ского народ­ного эпоса. М., 1892, При­ло­же­ние, стр. 24); суще­ствует печат­ное изда­ние, вышед­шее в Кон­стан­ти­но­поле в 1881 году и оза­глав­лен­ное «Повесть Ашик-Гариба» («Сбор­ник мате­ри­а­лов для опи­са­ния мест­но­стей и пле­мен Кав­каза», XIII, стр. XXV). Однако лер­мон­тов­ская запись ни по сюжету, ни по име­нам пер­со­на­жей (исклю­чая самого Гариба) не сов­па­дает с назван­ной пове­стью. В лер­мон­тов­ской записи име­ются неко­то­рые турец­кие эле­менты (Магуль-Мегери – дочь турец­кого купца Аяк-Аги; турец­кого про­ис­хож­де­ния слово «чауш»—»сержант, унтер-офи­цер», «сто­рож»); наряду с ними встре­ча­ются и эле­менты араб­ские, армян­ские, иран­ские и азер­бай­джан­ские с явным пре­об­ла­да­нием послед­них. Осо­бенно рельефно высту­пают азер­бай­джан­ские черты в тер­ми­но­ло­гии (линг­ви­сти­че­ский ана­лиз любезно выпол­нен чл.-корр. АН СССР Е. Э. Бер­тель­сом, проф. Н. К. Дмит­ри­е­вым и А. Л. Тро­иц­кой). Прежде всего в азер­бай­джан­ской форме дано само име­но­ва­ние героя: Ашик-Кериб. Ашик (пра­виль­нее ашык: армян­ская форма – ашуг) – в пер­во­на­чаль­ной форме по-араб­ски озна­чает «влюб­лен­ный», а у турок, армян и азер­бай­джан­цев – тру­ба­дур, лири­че­ский певец, позже – вообще «народ­ный певец»; Кериб (по-турецки было бы гариб) – чуже­зе­мец, ски­та­лец, бед­няк. На этом осно­вана непе­ре­во­ди­мая игра слов в диа­логе вер­нув­ше­гося певца со своей сле­пой мате­рью: Кериб, назы­вая себя чуже­зем­цем, назы­вает вме­сте с тем и свое имя, мать же его вос­при­ни­мает это слово «Кериб» только в смысле нари­ца­тель­ного имени. Азер­бай­джан­ское слово «бек» (по-турецки было бы «бей»); «оглан» – «сын», «парень»; «шинди-геру­сез» – «скоро узна­ете» (пра­виль­нее: «шинди горур­су­куз» – «скоро уви­дите») – форма азер­бай­джан­ского диа­лекта; в ряде слу­чаев наблю­да­ются иран­ские эле­менты, нали­чие кото­рых также весьма харак­терно для азер­бай­джан­ских гово­ров: Кур­шуд (пра­виль­нее: Хур­шуд) – по-иран­ски зна­чит «солнце», т. е. кур­шуд-бек – князь солнца; соче­та­нием араб­ских и иран­ских эле­мен­тов явля­ется имя Магуль-Мегери (Ма-уль-мигри) – «Луна любви»; «Шах-валат» – оче­видно шах вилай­ети, т. е. шах­ский вилайет (область); кер­ван (по про­ис­хож­де­нию иран­ское слово, но встре­ча­ю­ще­еся во всех тюрк­ских язы­ках) – кара­ван; кара­ван-сарай – двор, где оста­нав­ли­ва­ются караваны.

Хаде­ри­лиаз (в дру­гих местах лер­мон­тов­ской записи Хаде­ри­лияз, Хад­ри­лиаз) – соеди­нен­ные вме­сте имена Хызра (Хидра, аль-Хадира) и Или­аса (про­рока Ильи). В при­ло­же­ниях к пере­воду Корана Саб­лу­ков сооб­щает, что «Неви­ди­мый для людей, Хызр явля­ется неко­то­рым в обра­зах, какие угодно ему при­ни­мать. Одни… при­чис­ляют его к сонму про­ро­ков, дру­гие счи­тают только свя­тым» (вып. 1, при­ло­же­ние пер­вое, Казань, 1879, стр. 265—266). В пер­сид­ско-рус­ском сло­варе Гаф­фа­рова дано сле­ду­ю­щее пояс­не­ние: «Хизр про­рок, кото­рый по пре­да­ниям нашел источ­ник живой воды и выпил из него, а потому будет жить до конца света – про­рок Илия» (т. I, M., 1914, стр. 293). Имя аль-Хадира и про­рока Ильи свя­зы­ва­ется и в энцик­ло­пе­дии Ислама, где при­во­дятся сюжеты легенд, в кото­рых Хадир и Илья дей­ствуют сов­местно (Encyclopedie de l’islam, t. II, E—K. Leyde—Paris, 1927, стр. 499—501, 912—913). При этом харак­тер­ной чер­той Хадира явля­ется свер­ше­ние добра, кото­рое вна­чале пред­став­ля­ется как жесто­кость. Ср. в лер­мон­тов­ской записи: «Сле­зай же сюда, если так, я тебя убью», …»«Сту­пай за мною», – ска­зал грозно всадник…».

Хаде­ри­лиаз (Илиаз пред­став­ляет типично азер­бай­джан­скую форму этого имени) объ­яс­нено Лер­мон­то­вым как свя­той Геор­гий. Вс. Мил­лер и дру­гие ком­мен­та­торы счи­тали это пря­мой ошиб­кой поэта, но сме­ше­ние Хаде­ри­ли­аза со свя­тым Геор­гием встре­ча­ется у армян и гру­зин и в дан­ном слу­чае явля­ется не ошиб­кой Лер­мон­това или рас­сказ­чи­ков, а отра­же­нием воз­дей­ствия армян­ского и гру­зин­ского фольклора.

Мау­лям – озна­чает «созда­тель» и явля­ется ара­биз­мом; в араб­ской форме при­ве­дено у Лер­мон­това и назва­ние города Алеппо (Халаф; по-араб­ски Халяп); тур­ке­стан­ские витязи, кото­рых вос­пе­вает Ашик-Кериб, оче­видно, герои «Шах-намэ», где рас­ска­зы­ва­ется о борьбе Ирана с Тура­ном; мис­сир­ское вино – вино из Миср (Мисром назы­вали как Еги­пет, так и Каир).

В авто­графе Лер­мон­тов в ряде мест име­нует сво­его героя Ашик-Кери­мом. Это не слу­чай­ная описка. В Закав­ка­зье и Сред­ней Азии суще­ствует народ­ная повесть, герой кото­рой име­ну­ется Ашик-Кери­мом (см.: С. А. Андреев-Кри­вич, ук. соч., стр. 97—104).

Нали­чие этих раз­но­об­раз­ных язы­ко­вых эле­мен­тов поз­во­ляет утвер­ждать, что дан­ная сказка была рас­ска­зана Лер­мон­тову каким-либо мест­ным ашу­гом, несо­мненно азер­бай­джан­цем по про­ис­хож­де­нию, но в репер­ту­аре и в речи кото­рого, как это обычно у кав­каз­ских ашу­гов, отра­зи­лись раз­но­об­раз­ные этно­линг­ви­сти­че­ские явле­ния. Сюжет сказки об Ашик-Керибе явля­ется одной из мно­го­чис­лен­ных вари­а­ций рас­про­стра­нен­ного по всему зем­ному шару сюжета «воз­вра­ще­ния мужа» или иначе: «муж на сва­дьбе у жены»; муж ино­гда заме­ня­ется жени­хом, как это имеет место и в дан­ном случае.

Таким обра­зом, совер­шенно оче­видно, что лер­мон­тов­ский «Ашик-Кериб» явля­ется мест­ной народ­ной сказ­кой, в записи кото­рой Лер­мон­тов сумел не только совер­шенно точно пере­дать сюжет, но сохра­нил и мно­гие раз­го­вор­ные ее особенности.

Когда-то Хемингуэй поспорил, что сочинит рассказ из шести слов (на языке оригинала), который станет самым трогательным из всех ранее написанных. И он выиграл спор.
1. «Продаются детские ботиночки. Не ношенные.»
(«For sale: baby shoes, never used.» )
2. Победитель конкурса на самый короткий рассказ, имеющий завязку, кульминацию и развязку. (О. Генри)
«Шофер закурил и нагнулся над бензобаком, посмотреть много ли осталось бензина. Покойнику было двадцать три года.»
[more]

3. Фредерик Браун. Кратчайшая страшная история из когда-либо написанных.
«Последний человек на Земле сидел в комнате. В дверь постучались.»
4. В Великобритании был проведен конкурс на самый короткий рассказ.
Параметры были следующие:
— Должен быть упомянут Бог,
— Королева,
— Должно быть немного секса
и присутствовать какая-то тайна.
Рассказ — победитель:
— Господи! — вскричала королева, — я беременна, и неизвестно от кого!…
5. B конкурсe на самую короткую автобиографию победила одна пожилая француженка, которая написала:
«Раньше у меня было гладкое лицо и мятая юбка, а теперь — наоборот».

Вот еще несколько самых коротких рассказов в мире, до 55 слов. Читайте на здоровье.

Джейн Орвис
Окно

С тех пор, как Риту жестоко убили, Картер сидит у окна.
Никакого телевизора, чтения, переписки. Его жизнь — то, что видно через занавески.
Ему плевать, кто приносит еду, платит по счетам, он не покидает комнаты.
Его жизнь — пробегающие физкультурники, смена времен года, проезжающие автомобили, призрак Риты.
Картер не понимает, что в обитых войлоком палатах нет окон.

Лариса Керкленд
Предложение

Звездная ночь. Самое подходящее время. Ужин при свечах. Уютный итальянский ресторанчик. Маленькое черное платье. Роскошные волосы, блестящие глаза, серебристый смех. Вместе уже два года. Чудесное время! Настоящая любовь, лучший друг, больше никого. Шампанского! Предлагаю руку и сердце. На одно колено. Люди смотрят? Ну и пусть! Прекрасное бриллиантовое кольцо. Румянец на щеках, очаровательная улыбка.
Как, нет?!

Чарльз Энрайт
Призрак

Как только это случилось, я поспешил домой, чтобы сообщить жене печальное известие. Но она, похоже, совсем меня не слушала. Она вообще меня не замечала. Она посмотрела прямо сквозь меня и налила себе выпить. Включила телевизор.
В этот момент раздался телефонный звонок. Она подошла и взяла трубку.
Я увидел, как сморщилось её лицо. Она горько заплакала.

Эндрю Э. Хант
Благодарность

Шерстяное одеяло, что ему недавно дали в благотворительном фонде, удобно обнимало его плечи, а ботинки, которые он сегодня нашел в мусорном баке, абсолютно не жали.
Уличные огни так приятно согревали душу после всей этой холодящей темноты…
Изгиб скамьи в парке казался таким знакомым его натруженной старой спине.
«Спасибо тебе, Господи, — подумал он, — жизнь просто восхитительна!»

Брайан Ньюэлл
Чего хочет дьявол

Два мальчика стояли и смотрели, как сатана медленно уходит прочь. Блеск его гипнотических глаз все еще туманил их головы.
— Слушай, чего он от тебя хотел?
— Мою душу. А от тебя?
— Монетку для телефона-автомата. Ему срочно надо было позвонить.
— Хочешь, пойдём поедим?
-Хочу, но у меня теперь совсем нет денег.
— Ничего страшного. У меня полно.

Алан Е. Майер
Невезение

Я проснулся от жестокой боли во всем теле. Я открыл глаза и увидел медсестру, стоящую у моей койки.
— Мистер Фуджима, — сказала она, — вам повезло, вам удалось выжить после бомбардировки Хиросимы два дня назад. Но теперь вы в госпитале, вам больше ничего не угрожает.
Чуть живой от слабости, я спросил:
— Где я?
— В Нагасаки, — ответила она.

Джей Рип
Судьба

Был только один выход, ибо наши жизни сплелись в слишком запутанный узел гнева и блаженства, чтобы решить все как-нибудь иначе. Доверимся жребию: орел — и мы поженимся, решка — и мы расстанемся навсегда.
Монетка была подброшена. Она звякнула, завертелась и остановилась. Орел.
Мы уставились на нее с недоумением.
Затем, в один голос, мы сказали: «Может, еще разок?»

Роберт Томпкинс
В поисках Правды

Наконец в этой глухой, уединенной деревушке его поиски закончились. В ветхой избушке у огня сидела Правда.
Он никогда не видел более старой и уродливой женщины.
— Вы — Правда?
Старая, сморщенная карга торжественно кивнула.
— Скажите же, что я должен сообщить миру? Какую весть передать?
Старуха плюнула в огонь и ответила:
— Скажи им, что я молода и красива!

Август Салеми
Современная медицина

Ослепительный свет фар, оглушающий скрежет, пронзительная боль, абсолютная боль, затем теплый, манящий, чистый голубой свет. Джон почувствовал себя удивительно счастливым, молодым, свободным, он двинулся по направлению к лучистому сиянию.
Боль и темнота медленно вернулись. Джон медленно, с трудом открыл опухшие глаза. Бинты, какие-то трубки, гипс. Обеих ног как не бывало. Заплаканная жена.
— Тебя спасли, дорогой!