Честертон ошибка машины читать

Однажды под вечер Фламбо и его друг священник сидели в Темпл-гарденс, и то ли из-за соседства адвокатских контор, то ли по какой иной причине, речь у них зашла о законности в судопроизводстве. Сперва они говорили о злоупотреблениях при перекрестном допросе, затем — о древнеримских и средневековых пытках, о французских следователях и, наконец, об американских допросах третьей степени.

— Я недавно читал, — сказал Фламбо, — об этом новом психометрическом методе, о котором столько разговоров, особенно в Америке. Ну, вы знаете: на запястье укрепляют особое устройство и следят, как бьется сердце при произнесении тех или иных слов. Какого вы об этом мнения?

— Что же, — ответил отец Браун, — это интересно. Знаете, в средние века считали, что раны на теле убитого кровоточат, если к нему прикоснется убийца.

— Неужели, по-вашему, — удивился его друг, — эти методы равно достоверны?

— По-моему, они равно недостоверны, — ответил Браун. — И у живых, и у мертвых кровь течет или не течет по самым разным причинам. Да пусть она что угодно вытворяет, пусть потечет хоть вверх по Монблану — я все равно не пролью человеческую кровь по такой причине.

— Однако же, — возразил Фламбо, — этот метод одобрили виднейшие американские ученые.

— Ученые так сентиментальны! — воскликнул отец Браун. — Американские — и подавно! Кому, кроме янки, придет в голову строить доказательства на биении сердца?

Они чувствительны, как тот простак, который думает, что женщина в него влюблена, если она краснеет. Гадание по крови, по кровообращению, открытому бессмертным Гарвеем, — дело пустое.

— Однако, — настаивал Фламбо, — этот признак на что-то же указывает!

— Палка тоже на что-то указывает, — отвечал его собеседник, — и все же она может подвести, другой-то ее конец указывает в другую сторону. Все зависит от того, каким концом держать палку. Я когда-то видел такой эксперимент и теперь настроен недоверчиво.

И он поведал историю своего разочарования.

Это произошло лет двадцать назад, когда отец Браун был духовным пастырем своих единоверцев в одной из чикагских тюрем, ирландское население которой проявляло не меньшую способность к покаянию, чем к преступлению, так что без дела он не оставался. Начальником тюрьмы был отставной сыщик по имени Грейвуд Ашер, тощий и вежливый философ в американском стиле, у которого суровое выражение иногда, как-то вдруг, сменялось виноватым. К отцу Брауну он относился с несколько снисходительной симпатией, и тот симпатизировал ему, впрочем, не одобряя его теорий. Теории эти были до крайности сложны, и Ашер исповедовал их с крайней простотой.

Как-то вечером он послал за священником. Тот, по своему обыкновению, молча уселся перед столом, заваленным бумагами, и ждал, пока Ашер отыщет среди бумаг газетную вырезку, а потом сосредоточенно прочитал ее. Это была статья в одной из самых чувствительных и бойких газет, и в ней сообщалось вот что:

«Самый блестящий вдовец нашего общества решил опять закатить умопомрачительный вечер. Все наши избранные граждане, конечно, припомнят „Парад младенцев“, который Затейник Тодд устроил в своем роскошном доме на Пруду Пилигрима, когда многие наши дебютантки резвились, как козочки. А каким элегантным, неподражаемым, щедрым был банкет за год перед тем! Мы имеем в виду „Обед каннибалов“, во время которого подавались сласти, приготовленные в виде рук и ног, и наши превосходные остроумцы то и дело предлагали друг другу кусочек ближнего. Новая выдумка мистера Тодда пока скрывается в его молчаливом уме, да еще, может быть, в золотых душах неунывающих отцов города, но публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна. Если это правда, то тем более пикантно, что радушный Тодд принимает сейчас у себя лорда Гриффитса, знаменитого путешественника и чистокровного аристократа, буквально только что из-под сени английских дубов. Лорд Гриффитс пустился в свои путешествия еще до того, как получил свой древний титул. В молодости он жил в нашей Республике, и в обществе есть слушок, что он вернулся неспроста. Мисс Эмма Тодд — девушка утонченная, родом из Нью-Йорка, да еще унаследует доход почти в миллиард двести долларов».

— Ну как? — спросил Ашер. — Интересная заметка?

— Просто не знаю, что и сказать, — ответил отец Браун. — Я и вообразить не могу ничего менее интересного. Не пойму, чем бы она могла привлечь ваше внимание… Разве только Республика ваша в праведном гневе не решила казнить журналистов за такой слог.

— Так, — сухо молвил мистер Ашер, передавая священнику другую газетную вырезку. — А что вы скажете об этом?

Шапка была: «Страшное убийство тюремного стражника. Бежал заключенный», а статья — такая:

«Сегодня утром перед самым рассветом каторжная тюрьма города Секуаха в нашем штате огласилась криком о помощи. Представители власти, поспешившие на крик, обнаружили труп караульного, чей пост находился на верху северной стены, настолько неприступной, что ее всегда охранял один человек. Несчастный часовой, однако, был сброшен с высокой стены, череп его размозжен тупым орудием, а карабин исчез. Дальнейшее расследование выявило, что одна из камер пуста; в ней содержался некий мерзкий субъект, назвавшийся Оскаром Райяном. Он был задержан за какой-то довольно незначительный проступок, но производил впечатление человека с темным прошлым и угрожающим будущим. Позднее, когда совсем рассвело, оказалось, что на стене рядом с телом убийца оставил короткую надпись, очевидно, сделанную пальцем, смоченным в крови: „Я защищался. Он был вооружен. Я не хотел его убить. Моя пуля для „Приюта Пилигрима“. О.Р.“. Какое дьявольское коварство и какая дикая ярость! Броситься на штурм такой стены, да еще с вооруженным часовым наверху!»

— Что ж, стиль уже получше, — весело заметил священник. — Но мне все же неясно, чего вы от меня ждете. Представляю, как бы я выглядел, пустившись на своих коротких ногах в погоню за дюжим головорезом. Его и вообще вряд ли найдешь. Тюрьма в тридцати милях отсюда. Местность эта пустынна, изрыта оврагами, а за Секуахом и вообще ничейная земля до самых прерий. Наверное, туда он и подался.

Там он может спрятаться в любой яме, на любом дереве.

— Он не в яме, — сказал тут начальник тюрьмы, — и не на дереве.

— Откуда вы знаете? — озадаченно спросил отец Браун.

— Хотите поговорить с ним? — осведомился Ашер.

Простодушные круглые глаза священника широко раскрылись.

— Как, он здесь? — воскликнул он. — Неужели ваши люди уже поймали его?

Читать дальше

• Полный текст
• «Неведение отца Брауна»
• Сапфировый крест
• Тайна сада
• Сокровенный сад
• Странные шаги
• Летучие звезды
• Невидимка
• Честь Израэля Гау
• Неверный контур
• Грехи графа Сарадина
• Молот Господень
• Око Аполлона
• Сломанная шпага
• Три орудия смерти
• Мудрость отца Брауна
• Отсутствие мистера Кана
• Разбойничий рай
• Поединок доктора Хирша
• Человек в проулке
• Машина ошибается
• Ошибка машины
• Профиль Цезаря
• Лиловый парик
• Конец Пендрагонов
• Бог гонгов
• Салат полковника Крэя
• Странное преступление Джона Боулнойза
• Волшебная сказка отца Брауна
• Недоверчивость отца Брауна
• Воскресение отца Брауна
• Небесная стрела
• Вещая собака
• Чудо «Полумесяца»
• Проклятие золотого креста
• Крылатый кинжал
• Злой рок семьи Дарнуэй
• Призрак Гидеона Уайза
• Тайна отца Брауна
• Тайна отца Брауна
• Зеркало судьи
• Человек о двух бородах
• Песня летучей рыбы
• Алиби актрисы
• Исчезновение мистера Водри
• Худшее преступление в мире
• Алая луна Меру
• Последний плакальщик
• Тайна Фламбо
• Позор отца Брауна
• Позор отца Брауна
• Убийство на скорую руку
• Проклятая книга
• Зеленый человек
• Преследование синего человека
• Преступление коммуниста
• Острие булавки
• Неразрешимая загадка
• Сельский вампир

Ошибка машины

Одна­жды под вечер Фламбо и его друг свя­щен­ник сидели в Темпл–гарденс, и то ли из–за сосед­ства адво­кат­ских кон­тор, то ли по какой иной при­чине, речь у них зашла о закон­но­сти в судо­про­из­вод­стве. Сперва они гово­рили о зло­упо­треб­ле­ниях при пере­крест­ном допросе, затем — о древ­не­рим­ских и сред­не­ве­ко­вых пыт­ках, о фран­цуз­ских сле­до­ва­те­лях и, нако­нец, об аме­ри­кан­ских допро­сах тре­тьей степени.

— Я недавно читал, — ска­зал Фламбо, — об этом новом пси­хо­мет­ри­че­ском методе, о кото­ром столько раз­го­во­ров, осо­бенно в Аме­рике. Ну, вы зна­ете: на запястье укреп­ляют осо­бое устрой­ство и сле­дят, как бьется сердце при про­из­не­се­нии тех или иных слов. Какого вы об этом мнения?

— Что же, — отве­тил отец Браун, — это инте­ресно. Зна­ете, в сред­ние века счи­тали, что раны на теле уби­того кро­во­то­чат, если к нему при­кос­нется убийца.

— Неужели, по–вашему, — уди­вился его друг, — эти методы равно достоверны?

— По–моему, они равно недо­сто­верны, — отве­тил Браун. — И у живых, и у мерт­вых кровь течет или не течет по самым раз­ным при­чи­нам. Да пусть она что угодно вытво­ряет, пусть поте­чет хоть вверх по Мон­блану — я все равно не про­лью чело­ве­че­скую кровь по такой причине.

— Однако же, — воз­ра­зил Фламбо, — этот метод одоб­рили вид­ней­шие аме­ри­кан­ские ученые.

— Уче­ные так сен­ти­мен­тальны! — вос­клик­нул отец Браун. — Аме­ри­кан­ские — и подавно! Кому, кроме янки, при­дет в голову стро­ить дока­за­тель­ства на бие­нии сердца?

Они чув­стви­тельны, как тот про­стак, кото­рый думает, что жен­щина в него влюб­лена, если она крас­неет. Гада­ние по крови, по кро­во­об­ра­ще­нию, откры­тому бес­смерт­ным Гар­веем, — дело пустое.

— Однако, — наста­и­вал Фламбо, — этот при­знак на что–то же указывает!

— Палка тоже на что–то ука­зы­вает, — отве­чал его собе­сед­ник, — и все же она может под­ве­сти, другой–то ее конец ука­зы­вает в дру­гую сто­рону. Все зави­сит от того, каким кон­цом дер­жать палку. Я когда–то видел такой экс­пе­ри­мент и теперь настроен недоверчиво.

И он пове­дал исто­рию сво­его разочарования.

Это про­изо­шло лет два­дцать назад, когда отец Браун был духов­ным пас­ты­рем своих еди­но­вер­цев в одной из чикаг­ских тюрем, ирланд­ское насе­ле­ние кото­рой про­яв­ляло не мень­шую спо­соб­ность к пока­я­нию, чем к пре­ступ­ле­нию, так что без дела он не оста­вался. Началь­ни­ком тюрьмы был отстав­ной сыщик по имени Грей­вуд Ашер, тощий и веж­ли­вый фило­соф в аме­ри­кан­ском стиле, у кото­рого суро­вое выра­же­ние ино­гда, как–то вдруг, сме­ня­лось вино­ва­тым. К отцу Бра­уну он отно­сился с несколько снис­хо­ди­тель­ной сим­па­тией, и тот сим­па­ти­зи­ро­вал ему, впро­чем, не одоб­ряя его тео­рий. Тео­рии эти были до край­но­сти сложны, и Ашер испо­ве­до­вал их с край­ней простотой.

Как–то вече­ром он послал за свя­щен­ни­ком. Тот, по сво­ему обык­но­ве­нию, молча уселся перед сто­лом, зава­лен­ным бума­гами, и ждал, пока Ашер оты­щет среди бумаг газет­ную вырезку, а потом сосре­до­то­ченно про­чи­тал ее. Это была ста­тья в одной из самых чув­стви­тель­ных и бой­ких газет, и в ней сооб­ща­лось вот что:

«Самый бле­стя­щий вдо­вец нашего обще­ства решил опять зака­тить умо­по­мра­чи­тель­ный вечер. Все наши избран­ные граж­дане, конечно, при­пом­нят «Парад мла­ден­цев», кото­рый Затей­ник Тодд устроил в своем рос­кош­ном доме на Пруду Пили­грима, когда мно­гие наши дебю­тантки рез­ви­лись, как козочки. А каким эле­гант­ным, непод­ра­жа­е­мым, щед­рым был бан­кет за год перед тем! Мы имеем в виду «Обед кан­ни­ба­лов», во время кото­рого пода­ва­лись сла­сти, при­го­тов­лен­ные в виде рук и ног, и наши пре­вос­ход­ные ост­ро­умцы то и дело пред­ла­гали друг другу кусо­чек ближ­него. Новая выдумка мистера Тодда пока скры­ва­ется в его мол­ча­ли­вом уме, да еще, может быть, в золо­тых душах неуны­ва­ю­щих отцов города, но пуб­лика пого­ва­ри­вает о пре­лест­ной паро­дии на манеры и нравы город­ского дна. Если это правда, то тем более пикантно, что радуш­ный Тодд при­ни­мает сей­час у себя лорда Гриф­фитса, зна­ме­ни­того путе­ше­ствен­ника и чисто­кров­ного ари­сто­крата, бук­вально только что из–под сени англий­ских дубов. Лорд Гриф­фитс пустился в свои путе­ше­ствия еще до того, как полу­чил свой древ­ний титул. В моло­до­сти он жил в нашей Рес­пуб­лике, и в обще­стве есть слу­шок, что он вер­нулся неспро­ста. Мисс Эмма Тодд — девушка утон­чен­ная, родом из Нью–Йорка, да еще уна­сле­дует доход почти в мил­ли­ард две­сти долларов».

— Ну как? — спро­сил Ашер. — Инте­рес­ная заметка?

— Про­сто не знаю, что и ска­зать, — отве­тил отец Браун. — Я и вооб­ра­зить не могу ничего менее инте­рес­ного. Не пойму, чем бы она могла при­влечь ваше вни­ма­ние… Разве только Рес­пуб­лика ваша в пра­вед­ном гневе не решила каз­нить жур­на­ли­стов за такой слог.

— Так, — сухо мол­вил мистер Ашер, пере­да­вая свя­щен­нику дру­гую газет­ную вырезку. — А что вы ска­жете об этом?

Шапка была: «Страш­ное убий­ство тюрем­ного страж­ника. Бежал заклю­чен­ный», а ста­тья — такая:

«Сего­дня утром перед самым рас­све­том каторж­ная тюрьма города Секу­аха в нашем штате огла­си­лась кри­ком о помощи. Пред­ста­ви­тели вла­сти, поспе­шив­шие на крик, обна­ру­жили труп кара­уль­ного, чей пост нахо­дился на верху север­ной стены, настолько непри­ступ­ной, что ее все­гда охра­нял один чело­век. Несчаст­ный часо­вой, однако, был сбро­шен с высо­кой стены, череп его раз­моз­жен тупым ору­дием, а кара­бин исчез. Даль­ней­шее рас­сле­до­ва­ние выявило, что одна из камер пуста; в ней содер­жался некий мерз­кий субъ­ект, назвав­шийся Оска­ром Рай­я­ном. Он был задер­жан за какой–то довольно незна­чи­тель­ный про­сту­пок, но про­из­во­дил впе­чат­ле­ние чело­века с тем­ным про­шлым и угро­жа­ю­щим буду­щим. Позд­нее, когда совсем рас­свело, ока­за­лось, что на стене рядом с телом убийца оста­вил корот­кую над­пись, оче­видно, сде­лан­ную паль­цем, смо­чен­ным в крови: «Я защи­щался. Он был воору­жен. Я не хотел его убить. Моя пуля для «При­юта Пили­грима». О.Р.». Какое дья­воль­ское ковар­ство и какая дикая ярость! Бро­ситься на штурм такой стены, да еще с воору­жен­ным часо­вым наверху!»

— Что ж, стиль уже получше, — весело заме­тил свя­щен­ник. — Но мне все же неясно, чего вы от меня ждете. Пред­став­ляю, как бы я выгля­дел, пустив­шись на своих корот­ких ногах в погоню за дюжим голо­во­ре­зом. Его и вообще вряд ли най­дешь. Тюрьма в трид­цати милях отсюда. Мест­ность эта пустынна, изрыта овра­гами, а за Секу­а­хом и вообще ничей­ная земля до самых пре­рий. Навер­ное, туда он и подался.

Там он может спря­таться в любой яме, на любом дереве.

— Он не в яме, — ска­зал тут началь­ник тюрьмы, — и не на дереве.

— Откуда вы зна­ете? — оза­да­ченно спро­сил отец Браун.

— Хотите пого­во­рить с ним? — осве­до­мился Ашер.

Про­сто­душ­ные круг­лые глаза свя­щен­ника широко раскрылись.

— Как, он здесь? — вос­клик­нул он. — Неужели ваши люди уже пой­мали его?

— Я сам его пой­мал, — с рас­ста­нов­кой про­из­нес аме­ри­ка­нец, лениво вытя­ги­вая длин­ные ноги поближе к огню. — Я пой­мал его загну­той руч­кой тро­сти. Да–да, не удивляйтесь.

Пони­ма­ете, я ино­гда люблю отвлечься от дел и про­гу­ляться по окрест­ным полям. Так вот, сего­дня, в конце дня, шел я между тем­ными изго­ро­дями из кустар­ника, за кото­рыми про­сти­ра­лись рых­лые пашни. Всхо­дила моло­дая луна и све­тила на дорогу. В ее сереб­ря­ном свете я уви­дел, что по полю, мне напе­ре­рез, бежит, при­гнув­шись, чело­век. Он, по–видимому, уже здо­рово устал, но про­ни­зал густую изго­родь, будто пау­тинку, или же — поскольку жест­кие ветви упи­ра­лись и лома­лись, как штыки, — будто он сам из камня. Когда он выско­чил прямо передо мной на дорогу, я взмах­нул тро­стью и руч­кой пой­мал его за ноги. Он упал. Тогда я свист­нул во всю мочь, при­бе­жали наши ребята и отвели его куда следует.

— Вышло бы очень неловко, — спо­койно заме­тил отец Браун, — если бы это ока­зался какой–нибудь извест­ный спортсмен.

— Нет, он не спортс­мен, — без улыбки отве­чал Ашер. — Мы быстро выяс­нили, кто он такой. Впро­чем, это я понял сразу, едва раз­гля­дел его в лун­ном свете.

— Вы решили, что это сбе­жав­ший пре­ступ­ник, — про­сто­душно ска­зал отец Браун, — потому что читали утром о побеге.

— У меня были и более вес­кие осно­ва­ния, — холодно отве­тил началь­ник тюрьмы. — Вряд ли стоит гово­рить о том, что и так оче­видно: поря­доч­ные спортс­мены не бегают по вспа­хан­ным полям и не про­ди­ра­ются сквозь колю­чие изго­роди. И уж подавно не сте­лются по земле, как про­ви­нив­ши­еся собаки. Нет, опыт­ный глаз при­ме­тил кое–что посу­ще­ствен­нее: на бегуне была гру­бая и потре­пан­ная одежда, и сидела она как–то слиш­ком скверно. Когда я уви­дел в свете вос­хо­дя­щей луны чер­ный силуэт — огром­ный ворот­ник гор­бом, длин­ные рукава бол­та­ются, как у без­ру­кого, мне сразу при­шло в голову, что он сме­нил тюрем­ную робу на пла­тье сообщ­ника и оно ему не впору. К тому же волосы у него не раз­ве­ва­лись на бегу, хотя дул довольно силь­ный ветер — зна­чит, они были коротко остри­жены. Я вспом­нил, что за этими полями и нахо­дится «Приют Пили­грима», для кото­рого он, как вы помните, при­бе­ре­гал пулю. И пустил в ход свою трость.

— Бли­ста­тель­ный обра­зец мгно­вен­ного умо­за­клю­че­ния, — ска­зал отец Браун. — А вот был ли при нем карабин?

Тут Ашер, рас­ха­жи­вав­ший по ком­нате, резко оста­но­вился, и потому свя­щен­ник доба­вил, как бы извиняясь:

— Без вин­товки, я слы­шал, от пули мало толку.

— Кара­бина не было, — отве­тил его собе­сед­ник в неко­то­ром заме­ша­тель­стве. — Что ж, видно, у него изме­ни­лись планы или что–то пошло не так. Веро­ятно, он бро­сил кара­бин по той же при­чине, по какой сме­нил одежду, — ска­жем, он пожа­лел, что оста­вил робу в крови убитого.

— Что ж, это воз­можно, — про­ро­нил священник.

— Ну, тут во вся­ком слу­чае все ясно, — про­дол­жал Ашер, заняв­шись какими–то бума­гами. — Мы и так уже знаем — это он.

— Откуда же? — про­бор­мо­тал Браун.

Грей­вуд Ашер отбро­сил свои бумаги и снова взял газет­ные вырезки.

— Хорошо, нач­нем сна­чала, — ска­зал он. — Видите, в этих двух замет­ках упо­ми­на­ется «Приют Пили­грима», усадьба мил­ли­о­нера Айр­тона Тодда. Фигура неза­у­ряд­ная — из тех, кто под­нялся вверх по лестнице…

— …оста­вив преж­нее, воз­несся вверх, — кив­нул отец Браун. — Да, я пони­маю. Веро­ятно, нефть?

— Во вся­ком слу­чае, — ска­зал Ашер, — Затей­ник Тодд совсем не слу­чайно ока­зался в цен­тре событий.

Он опять потя­нулся перед ками­ном и про­дол­жал своим излюб­лен­ным тоном:

— Нач­нем с того, что ника­кой тайны, соб­ственно, и нет.

Нет ничего таин­ствен­ного, или даже стран­ного, когда аре­стант угро­жает вла­дельцу бога­той усадьбы. У нас народ не то, что в Англии, — это у вас богачу про­ща­ется богат­ство, если он швы­ряет деньги на боль­ницы или лоша­дей. Затей­ник Тодд воз­вы­сился бла­го­даря соб­ствен­ным способностям.

Что ж, мно­гие жертвы этих спо­соб­но­стей не прочь отыг­раться хотя бы и с помо­щью ружья. У Тодда есть враги, о кото­рых он поня­тия не имеет, напри­мер, уво­лен­ные рабо­чие или кон­тор­щики разо­рен­ных им ком­па­ний. Он — чело­век неза­у­ряд­ного ума и вид­ная в обще­стве фигура, но у нас в стране у рабо­чих с хозя­е­вами довольно напря­жен­ные отношения.

Вот как обстоит дело, если счи­тать, что Райян соби­рался в «При­юте Пили­грима» убить хозя­ина. Я так и пола­гал, пока новое малень­кое откры­тие не про­бу­дило во мне задре­мав­ший инстинкт детек­тива. При­строив надежно сво­его плен­ника, я подо­брал трость и пустился, не торо­пясь, по про­селку; мино­вав два–три пово­рота, я ока­зался перед боко­вым вхо­дом во вла­де­ния нашего мил­ли­о­нера, как раз непо­да­леку от озерца, или пруда, дав­шего назва­ние усадьбе. Это было часа два назад, около семи. Луна све­тила еще ярче, и длин­ные сереб­ри­стые полосы лежали на поверх­но­сти таин­ствен­ного озера, окру­жен­ного мрач­ными, боло­ти­стыми бере­гами, где, по пре­да­нию, наши пра­деды топили ведьм.

Подроб­но­стей легенды я не помню, но вы зна­ете, где это — к северу от усадьбы, ближе к пустоши; там рас­тут два кри­вых, урод­ли­вых дерева, похо­жих на огром­ные сморчки. Так стоял я у подер­ну­того тума­ном озера, когда мне пока­за­лось, будто от дома к берегу дви­жется чело­век, но из–за тем­ноты и рас­сто­я­ния я не был в этом уве­рен и уж подавно не раз­ли­чал подроб­но­стей. Кроме того, мое вни­ма­ние вдруг при­влекло нечто, про­ис­хо­див­шее гораздо ближе. Я спря­тался за забо­ром, от кото­рого до огром­ного особ­няка, сто­яв­шего боком ко мне, не больше двух сотен ярдов; к сча­стью, в заборе нашлись щели, словно нарочно для любо­пыт­ного глаза. В тем­ной гро­маде левого крыла откры­лась дверь, и на фоне осве­щен­ного про­ема воз­ник силуэт заку­тан­ного во что–то чело­века. Чело­век накло­нился впе­ред, оче­видно, вгля­ды­ва­ясь в тем­ноту. Дверь закры­лась, и стало видно, что неиз­вест­ный несет в руке фонарь, от кото­рого на него падает сла­бый свет.

Это была жен­щина в широ­кой и потре­пан­ной шали, кото­рую она наки­нула, веро­ятно, чтоб ее не узнали. Было что–то очень стран­ное и в этой скрыт­но­сти, и в сквер­ной одежде — ведь жен­щина вышла из очень бога­того дома. Она стала осто­рожно спус­каться по изо­гну­той дорожке, а в полу­сотне ярдов от меня оста­но­ви­лась на дер­но­вом уступе у воды и, под­няв над голо­вою фонарь, пока­чала им три раза, как бы пода­вая сиг­нал. Когда она взмах­нула во вто­рой раз, на лицо ее пал отблеск света — и я узнал ее. Она была неесте­ственно бледна, шаль была явно чужая, при­лич­ная разве про­сто­лю­динке, но я уве­рен, что видел Эмму Тодд, дочь миллионера.

По–прежнему таясь, она вер­ну­лась обратно, и дверь закры­лась за нею. Я хотел было пере­лезть через забор, однако сооб­ра­зил, что детек­тив­ный пыл мой захо­дит слиш­ком далеко, тогда как у меня и так все карты в руках. Я соби­рался уйти, но вдруг ночь огла­си­лась шумом. Во вто­ром или тре­тьем этаже рас­пах­ну­лось окно, но сбоку, за углом дома, куда я загля­нуть не мог. По тем­ному саду раз­несся жутко зна­ко­мый голос, он спра­ши­вал, где лорд Гриф­фитс, кото­рого не могли найти. Оши­биться я тоже не мог — много я слы­шал этот голос на поли­ти­че­ских собра­ниях и на сове­ща­ниях дирек­то­ров: это был сам Айр­тон Тодд. К окнам внизу или к крыльцу под­бе­жали люди, они отве­чали ему, что лорд отпра­вился к озеру час назад и с тех пор его не видели. Тогда Тодд взре­вел: «Тьфу, про­пасть!» — и с силой захлоп­нул окно; я слы­шал, как он про­гро­хо­тал по лест­нице в нед­рах дома. Вспом­нив теперь о преж­ней, более бла­го­ра­зум­ной цели своей про­гулки, я поспе­шил рети­ро­ваться и вер­нулся сюда часам к восьми.

Теперь обра­тимся к той заметке о свет­ской жизни, кото­рая пока­за­лась вам столь без­на­дежно неин­те­рес­ной. Если бег­лый пре­ступ­ник при­бе­ре­гал пулю не для Тодда, то, ско­рее всего, для лорда Гриф­фитса; и похоже, она попала по назна­че­нию. Не при­ду­ма­ешь лучше места для убий­ства, чем эти окрест­но­сти озера, где все, что упа­дет наземь, уто­пает в вяз­ком иле. Итак, пред­по­ло­жим, наш остри­жен­ный при­я­тель соби­рался убить Гриф­фитса, а не Тодда. Однако, как я уже гово­рил, убить Тодда в Аме­рике хотят мно­гие, тогда как вряд ли здесь у кого–нибудь есть при­чины для убий­ства недавно при­е­хав­шего лорда, если не учи­ты­вать того, о чем упо­мя­нуто в газете, а именно — что лорд про­яв­ляет вни­ма­ние к дочери мил­ли­о­нера. Так вот, наш под­опеч­ный, хотя он и дурно одет, — это рев­ни­вый влюбленный.

Я знаю, вас такая мысль поко­ро­бит, а то и насме­шит, но это потому, что вы англи­ча­нин. Для вас это все равно как если бы дочь архи­епи­скопа Кен­тер­бе­рий­ского вен­ча­лась в церкви свя­того Геор­гия на Ганновер–сквер с досрочно осво­бож­ден­ным вором, под­ме­та­ю­щим улицы. Но вы не вполне пони­ма­ете, сколько энер­гии и често­лю­бия в наших самых выда­ю­щихся сограж­да­нах. Вам пока­жут бла­го­об­раз­ного седого чело­века, во фраке и с власт­ными повад­ками, а потом вы узна­ете, что он — один из стол­пов штата, и пред­по­ло­жите в нем отпрыска достой­ного рода. Но вы оши­бе­тесь. Бук­вально несколько лет назад он вполне мог обре­таться в ноч­леж­ном доме или, что весьма веро­ятно, в тюрьме. Вы не учи­ты­ва­ете нашу напо­ри­стость и хватку. Мно­гие из самых вли­я­тель­ных граж­дан выдви­ну­лись совсем недавно, да при­том и немо­ло­дыми. Дочери испол­ни­лось восем­на­дцать лет, когда папаша нако­нец ско­ло­тил капи­тал. Так что совсем не уди­ви­тельно, если ее домо­га­ется какой–нибудь голо­дра­нец, или она его домо­га­ется, о чем можно дога­даться по ее про­гулке с фона­рем. В таком слу­чае рука, дер­жав­шая фонарь, и рука, дер­жав­шая вин­товку, — это руки еди­но­мыш­лен­ни­ков. Сего­дняш­нее про­ис­ше­ствие еще наде­лает шуму!

— Так, — тер­пе­ливо вста­вил свя­щен­ник, — а что же вы делали дальше?

— Вы, наверно, будете шоки­ро­ваны, — отве­чал Грей­вуд Ашер, — вам ведь не по нутру, если наука вме­ши­ва­ется в такие дела. Но мне даны широ­кие пол­но­мо­чия, и я еще рас­ши­ряю их по сво­ему усмот­ре­нию. Теперь пред­ста­вился пре­крас­ный слу­чай испы­тать ту пси­хо­мет­ри­че­скую машину, о кото­рой я вам гово­рил. Я убеж­ден, что машина не соврет.

— Машина и не может соврать, — заме­тил отец Браун, — так же, как ска­зать правду.

— На этот раз ска­зала, как вы сей­час убе­ди­тесь, — про­дол­жал Ашер без коле­ба­ния. — Я уса­дил субъ­екта в неле­пом бала­хоне в удоб­ное кресло и стал писать слова мелом на доске. Машина про­сто отме­чала, какой у него пульс, а я наблю­дал за ним. Хит­рость тут в том, что среди слов, под­би­ра­е­мых по тому или иному прин­ципу, встав­ля­ется — при­чем совер­шенно есте­ственно — какое–то слово, свя­зан­ное с пред­по­ла­га­е­мым пре­ступ­ле­нием. Я напи­сал «цапля», потом «орел» и «сова», а затем «гриф», и тогда испы­ту­е­мый завол­но­вался. Я при­пи­сал еще одно «ф», и стрелка при­бора прямо взбе­си­лась. Кто бы еще во всей нашей Рес­пуб­лике так забес­по­ко­ился при имени только что при­е­хав­шего англи­ча­нина, как не его убийца? Разве не лучше такое пока­за­ние, чем бес­тол­ко­вая бол­товня сви­де­те­лей? Пока­за­ние совер­шен­ной машины!

— Вы все забы­ва­ете, — про­ро­нил его собе­сед­ник, — что совер­шен­ной маши­ной, хочешь — не хочешь, управ­ляет несо­вер­шен­ная машина.

— Это какая же?

— Да чело­век, — ска­зал отец Браун. — Он — самая несо­вер­шен­ная из всех извест­ных мне машин. Не при­мите, ради Бога, это на свой счет, но вы ска­зали, что наблю­дали за испы­ту­е­мым. Откуда вы зна­ете, пра­вильно ли вы тол­ко­вали его пове­де­ние? Вы гово­рите, что слова должны соче­таться есте­ствен­ным обра­зом, но откуда вы зна­ете, что вам это уда­лось? Кто дока­жет, что вы–то сами не были сильно взвол­но­ваны? Ведь за вашим пуль­сом не сле­дила ника­кая машина.

— Да ска­зано вам, — вос­клик­нул аме­ри­ка­нец в край­нем воз­буж­де­нии, — я был холо­ден, как огурец.

— И пре­ступ­ник может быть холо­ден, — улыб­нулся отец Браун, — почти так же холо­ден, как вы.

— Ну, а этот не был, — раз­дра­женно отбра­сы­вая бумаги, воз­ра­зил Ашер.

— Про­стите, — про­дол­жал свя­щен­ник, — мне кажется, тут сле­дует поду­мать. Если вы по его пове­де­нию могли видеть, какое из слов опасно для него, разве не мог он видеть этого по вашему пове­де­нию, когда вы писали это слово?

Мне бы потре­бо­ва­лось что–нибудь пове­со­мее слов, чтобы решать вопрос о жизни и смерти.

Ашер хлоп­нул по столу и под­нялся с каким–то свирепо–торжествующим видом.

— Именно это, — заявил он, — я вам сей­час и пред­ставлю. Я при­ме­нил машину, соби­ра­ясь про­ве­рить ее пока­за­ния иным путем, и машина ока­за­лась права.

Он помол­чал немного и уже спо­кой­нее продолжал:

— Видите ли, пока­мест я хотел только про­ве­сти науч­ный экс­пе­ри­мент. Про­тив этого чело­века не было, соб­ственно, ника­ких улик. Одежда сидела на нем плохо, но сама по себе выгля­дела много при­лич­нее, чем носят у нас в низ­ших слоях обще­ства, к кото­рым он явно при­над­ле­жал. Да вообще, если не счи­тать грязи, при­став­шей, когда он бежал по вспа­хан­ным полям и про­ди­рался сквозь колю­чие изго­роди, он казался довольно чистым. Конечно, и это могло ука­зы­вать на то, что он недавно бежал из тюрьмы, но мне поду­ма­лось о гор­дых бед­ня­ках и о том, как нелегко им сохра­нять бла­го­при­стой­ность. Да и дер­жался он в точ­но­сти как они, с досто­ин­ством, лиш­них слов не гово­рил, и так же, как они, словно скры­вал глу­боко в душе обиду. Он заявил, что знать не знает о пре­ступ­ле­нии и в толк не возь­мет, о чем речь.

Каза­лось, он лишь ждет с угрю­мым нетер­пе­нием, когда побе­дит здра­вый смысл и кон­чится эта неле­пая исто­рия. Он настой­чиво спра­ши­вал, нельзя ли ему вызвать по теле­фону адво­ката, кото­рый много лет назад помог ему в дело­вом кон­фликте. И во всех отно­ше­ниях он вел себя так, как дол­жен вести себя неви­нов­ный. Про­тив него не гово­рило абсо­лютно ничего, кроме тонень­кой стрелки при­бора, отме­тив­шего пере­мену в ритме его пульса.

Таким обра­зом, мы под­вергли машину испы­та­нию, и она вышла из него с честью. Я повел задер­жан­ного по кори­дору, где ожи­дало допроса мно­же­ство вся­кого народа. Видимо, он уже более или менее был готов сдаться — он обер­нулся ко мне и тихо ска­зал: «Ох, больше не могу. Если уж вам надо все обо мне знать…». В этот момент одна из бедно оде­тых жен­щин вско­чила и прон­зи­тельно закри­чала, ука­зы­вая на него паль­цем. Ее кост­ля­вый палец при­це­лился в него, как писто­лет, и каж­дый слог был отчет­лив, как удар часов.

— Дур­ман­щик Девис! — крик­нула она. — Они взяли Дур­ман­щика Девиса!

В уны­лой толпе, состо­яв­шей пре­иму­ще­ственно из воро­вок и улич­ных жен­щин, чело­век два­дцать повер­ну­лись к нам, и лица их засве­ти­лись жесто­кой радо­стью. Если б я нико­гда и не слы­шал о Дур­ман­щике Девисе, то уже по гри­масе Оскара Рай­яна мне стало бы ясно, что так его и зовут. Удив­ляй­тесь — не удив­ляй­тесь, а я кое–что знаю. Дур­ман­щик Девис — один из самых отвра­ти­тель­ных, рас­тлен­ных пре­ступ­ни­ков, с какими только дово­ди­лось иметь дело нашей поли­ции. Как нам допод­линно известно, он уби­вал и раньше, задолго до сво­его недав­него подвига. За эти пре­ступ­ле­ния его так ни разу и не уда­лось при­влечь и, самое забав­ное, именно потому, что убий­ства он совер­шал точно таким же обра­зом, как и обде­лы­вал свои более без­обид­ные делишки, за кото­рые при­вле­кался довольно часто. Он был вид­ный собой, галан­тен — таким он, соб­ственно, и остался, — и вот обха­жи­вал офи­ци­ан­ток и про­дав­щиц, облег­чая их кошельки. Однако он на этом не оста­нав­ли­вался: деву­шек нахо­дили в обмо­роке, он под­ме­ши­вал нар­ко­тики в сига­реты или в сла­сти. Потом одна девушка погибла, но злой умы­сел не был дока­зан, и, что суще­ствен­нее, не уда­лось разыс­кать его самого. Теперь он, по слу­хам, опять где–то появился, на сей раз — в про­ти­во­по­лож­ной роли: не берет деньги, а дает в рост, но по–прежнему оби­рает бед­ных вдо­ву­шек, кото­рых пле­няет внеш­но­стью и обхож­де­нием, с преж­ним, печаль­ным для них исхо­дом. Таков ваш без­вин­ный стра­да­лец, таков его почтен­ный послуж­ной спи­сок. К тому же, чет­веро пре­ступ­ни­ков и три над­зи­ра­теля опо­знали его и все подтвердили.

— Ну–с, что вы теперь ска­жете о моей машине? Не она ли изоб­ли­чила его? А может, мы с той жен­щи­ной ока­зали ему услугу?

— Конечно! — отве­тил отец Браун, поды­ма­ясь и неловко встря­хи­ва­ясь. — И я скажу вам, какую. Вы спасли его от элек­три­че­ского стула. Вряд ли можно осу­дить Дур­ман­щика Девиса на осно­ва­нии дав­ниш­ней туман­ной исто­рии. А каторж­ник, кото­рый убил часо­вого, остался, судя по всему, на сво­боде. В этом пре­ступ­ле­нии по край­ней мере мистер Девис не повинен.

— Это еще как? — изу­мился Ашер. — Как это он не повинен?

— Гос­поди поми­луй! — вскри­чал флег­ма­тич­ный свя­щен­ник. — Да потому, что он пови­нен в тех, дру­гих пре­ступ­ле­ниях! Диву даюсь, из чего сде­ланы люди! По–вашему, чело­век может быть ско­пи­щем всех гре­хов сразу. Вы рас­суж­да­ете так, точно сего­дняш­ний скряга назав­тра ока­жется мотом. Вы гово­рите, что этот чело­век годами обма­ны­вал без­за­щит­ных жен­щин и при­кар­ма­ни­вал их гроши, что он исполь­зо­вал в луч­шем слу­чае нар­ко­тик, а в худ­шем — яд, что он заде­лался ростов­щи­ком послед­него раз­бора и тихо–мирно гра­бит бед­ня­ков. При­хо­дится при­нять все на веру, но если это так, я вам скажу, чего он про­сто не мог сде­лать. Он не мог взять при­сту­пом тюрем­ную стену, уса­жен­ную шипами и с воору­жен­ным часо­вым наверху. Он не мог своей рукой сде­лать на стене над­пись, удо­сто­ве­ря­ю­щую, что часо­вого убил он. Он не стал бы задер­жи­ваться, чтобы в оправ­да­ние себе заявить о само­за­щите. Он не уве­рял бы, что у него не было ничего про­тив страж­ника. Он не сооб­щил бы, что соби­ра­ется наве­стить с ружьем такой–то дом. Он не напи­сал бы своих ини­ци­а­лов чело­ве­че­ской кро­вью. Боже праведный!

Неужели вы не видите? Тут же совсем иной нрав, и в доб­ром, и в дур­ном! Ничего не ска­жешь, далеко мне до вас — у вас, как видно, нет ника­ких пороков.

Оше­лом­лен­ный аме­ри­ка­нец открыл было рот, чтобы воз­ра­зить, но в этот момент дверь его каби­нета захо­дила ходу­ном от гром­ких, бес­це­ре­мон­ных уда­ров, каких он не мог бы и вообразить.

Потом дверь рас­пах­ну­лась. Секун­дой раньше Грей­вуд Ашер скло­нился к мысли, что отец Браун сошел с ума. Секун­дой позд­нее он засо­мне­вался, не поме­шался ли он сам. В каби­нет ворвался чело­век в самых отвра­ти­тель­ных лох­мо­тьях. Заса­лен­ную фет­ро­вую шляпу он и не поду­мал снять; потер­тые зеле­ные поля были залом­лены сбоку. Глаза горели тиг­ри­ной яро­стью, лица было почти не видно — его скры­вали затре­пан­ный крас­ный шарф и спу­тан­ные бакен­барды, сквозь кото­рые едва про­би­вался нос. Мистер Ашер тешил свою гор­дыню тем, что знает в своем штате самую неоте­сан­ную пуб­лику, однако такую гнус­ную лич­ность он видел впер­вые. И уж подавно за всю его уче­ную, почтен­ную жизнь субъ­ект вроде этого не заго­ва­ри­вал с ним первым.

— Слу­шай, Ашер! — закри­чал неиз­вест­ный. — Этак не пой­дет. Со мной в прятки не играй. Я тебе кто? Моих гостей не трожь, а то я при­хлопну твой цирк. Давай его сей­час сюда, а то пожа­ле­ешь. Помни, с кем говоришь.

Ашер взи­рал на скан­да­ли­ста с изум­ле­нием, вытес­нив­шим все дру­гие чув­ства. Видимо, от потря­се­ния он поте­рял и слух. Нако­нец он про­тя­нул руку и неистово задер­гал коло­коль­чик. Гром­кий и рез­кий зво­нок еще не затих, когда раз­дался мяг­кий, но вполне отчет­ли­вый голос отца Брауна.

— У меня есть пред­по­ло­же­ние, — про­го­во­рил он, — только и сам не знаю, как выра­зиться. Я этого гос­по­дина не знаю, но… но, мне кажется, я его знаю. А вот вы–то его зна­ете, очень хорошо зна­ете — но, соб­ственно говоря, не зна­ете совсем. Да, конечно, зву­чит странновато.

— Гос­поди, мир пере­вер­нулся! — ска­зал Ашер, отки­нув­шись на спинку кресла.

— Эй, ты! — крик­нул чело­век в крас­ном шарфе и стук­нул по столу; но в его голосе, хотя от него дро­жали стены, зазву­чала мяг­кая, уве­ще­ва­ю­щая нотка. — Я ж без дура­ков. Мне только надо…

— Да кто вы такой?! — возо­пил Ашер, вне­запно выпрямляясь.

— Пола­гаю, что перед нами мистер Тодд, — ска­зал свя­щен­ник и взял со стола газет­ную вырезку. — Вы невни­ма­тельны к свет­ской хро­нике, — заме­тил он и при­нялся моно­тонно читать: — «…выдумка… скры­ва­ется… так… в золо­тых душах неуны­ва­ю­щих отцов города. Пуб­лика пого­ва­ри­вает о пре­лест­ной паро­дии на манеры и нравы город­ского дна». Сего­дня вече­ром в усадьбе «Приют Пили­грима» был боль­шой «Тру­щоб­ный обед». Исчез один из гостей. Мистер Айр­тон Тодд — хоро­ший хозяин, он поспе­шил ему на выручку, не тратя даже вре­мени, чтобы снять мас­ка­рад­ный костюм, и дога­дался поис­кать его здесь.

— Кто же тогда этот гость?

— Чело­век в смеш­ном, меш­ко­ва­том пла­тье, кото­рый бежал через поле, когда попался вам на глаза. Может быть, вам стоит прямо спро­сить его? Навер­ное, ему не тер­пится вер­нуться к сво­ему шам­пан­скому, хотя он и поки­нул его, не меш­кая, едва уви­дел каторж­ника с карабином.

— Да вы серьезно… — заго­во­рил было Ашер.

— Помните, мистер Ашер, — спо­койно ска­зал отец Браун, — вы утвер­ждали, что машина не может оши­биться? Она и не ошиб­лась. Ошиб­лась дру­гая машина — та машина, кото­рая при­во­дила ее в дей­ствие. Вы пола­гали, что ваш обо­рва­нец занерв­ни­чал при имени лорда Гриф­фитса потому, что он его убил. На самом же деле он нерв­ни­чал потому, что он сам — лорд Гриффитс.

— Какого же черта он так и не ска­зал? — уди­вился Ашер.

— Он счи­тал, что пани­че­ское бег­ство и арест мало при­стали ари­сто­крату, — отве­чал свя­щен­ник, — и хотел скрыть свое имя. Потом он решил было назвать себя, — отец Браун опу­стил глаза и стал гля­деть на свои ботинки, — однако жен­щина про­из­несла дру­гое его имя.

Грей­вуд Ашер был бле­ден, как мел.

— Что, по–вашему, — выго­во­рил он, — лорд Гриф­фитс и есть Дур­ман­щик Девис? Вы в своем уме?

Свя­щен­ник взгля­нул на него вполне серьезно, но лицо его было зага­дочно и непроницаемо.

— Ну, об этом не мне судить, — ска­зал он. — Выводы делайте сами. У вас там в газетке ска­зано, что титул он полу­чил недавно — но газеты так недо­сто­верны. Там гово­рится, что он в юно­сти жил в Шта­тах — однако мно­гое в ста­тье зву­чит как–то уди­ви­тельно. Конечно, и Девис, и Гриф­фитс — изряд­ные трусы, но разве нет на свете дру­гих тру­сов? Нет, оста­вим мое мне­ние в сто­роне. Только вот что, — про­дол­жал он мягко и задум­чиво, — вы, аме­ри­канцы, все–таки скром­ни­ча­ете. Вы иде­а­ли­зи­ру­ете англий­скую ари­сто­кра­тию, при­чем даже в том, что при­пи­сы­ва­ете ей осо­бый ари­сто­кра­тизм. Вам пока­жут бла­го­об­раз­ного англи­ча­нина во фраке, ска­жут, что он засе­дает в Палате лор­дов, и вы пред­по­ло­жите в нем отпрыска достой­ного рода. Вы не учи­ты­ва­ете англий­ской напо­ри­сто­сти и хватки. Мно­гие из самых вли­я­тель­ных вель­мож воз­вы­си­лись не только недавно, но и…

— Довольно! — вскрик­нул Грей­вуд Ашер, мучи­тельно стис­ки­вая худую руку, когда по лицу отца Бра­уна скольз­нула улыбка.

— Ладно бол­тать с этим мало­холь­ным! — рявк­нул Тодд. — Пошли! Где мой друг?

На сле­ду­ю­щее утро в каби­нете Ашера снова появился тихий отец Браун; он при­нес новую газет­ную вырезку.

— Похоже, вы не очень–то жалу­ете свет­скую хро­нику, — ска­зал он, — но тут есть кое–что для вас.

Ашер про­чел шапку: «Заблу­див­ши­еся гости Затей­ника Тодда», под кото­рой было написано:

«Вчера вече­ром у гаража Уил­кин­сона при­клю­чился забав­ный слу­чай. Улич­ные зеваки при­влекли вни­ма­ние поли­цей­ского к чело­веку в тюрем­ной одежде, кото­рый пре­спо­койно садился за руль пер­во­класс­ного пак­карда. С ним была девушка, заку­тан­ная в изо­дран­ную шаль. Когда поли­цей­ский вме­шался, девушка отки­нула шаль, и все узнали дочь мил­ли­о­нера Тодда; она только что поки­нула «Тру­щоб­ный обед» в отцов­ской усадьбе, где все самые избран­ные гости щего­ляли в руби­щах. Она и ее спут­ник, пере­оде­тый каторж­ни­ком, про­сто собра­лись совер­шить авто­мо­биль­ную прогулку».

К этой заметке была при­ло­жена вырезка из газеты, вышед­шей немного позд­нее; заго­ло­вок гла­сил: «Сен­са­ци­он­ный побег дочери мил­ли­ар­дера с бег­лым пре­ступ­ни­ком». И ниже:

«Она устро­ила костю­ми­ро­ван­ный вечер. Теперь они скрылись…».

Мистер Грей­вуд Ашер под­нял глаза, но отца Бра­уна уже не было в комнате.

Ошибка машины — рассказ об отце Брауне – Честертон

Однажды под вечер Фламбо и его друг священник сидели в Темпл–гарденс, и то ли из–за соседства адвокатских контор, то ли по какой иной причине, речь у них зашла о законности в судопроизводстве. Сперва они говорили о злоупотреблениях при перекрестном допросе, затем — о древнеримских и средневековых пытках, о французских следователях и, наконец, об американских допросах третьей степени.

— Я недавно читал, — сказал Фламбо, — об этом новом психометрическом методе, о котором столько разговоров, особенно в Америке. Ну, вы знаете: на запястье укрепляют особое устройство и следят, как бьется сердце при произнесении тех или иных слов. Какого вы об этом мнения?

— Что же, — ответил отец Браун, — это интересно. Знаете, в средние века считали, что раны на теле убитого кровоточат, если к нему прикоснется убийца.

— Неужели, по–вашему, — удивился его друг, — эти методы равно достоверны?

— По–моему, они равно недостоверны, — ответил Браун. — И у живых, и у мертвых кровь течет или не течет по самым разным причинам. Да пусть она что угодно вытворяет, пусть потечет хоть вверх по Монблану — я все равно не пролью человеческую кровь по такой причине.

— Однако же, — возразил Фламбо, — этот метод одобрили виднейшие американские ученые.

— Ученые так сентиментальны! — воскликнул отец Браун. — Американские — и подавно! Кому, кроме янки, придет в голову строить доказательства на биении сердца?

Они чувствительны, как тот простак, который думает, что женщина в него влюблена, если она краснеет. Гадание по крови, по кровообращению, открытому бессмертным Гарвеем, — дело пустое.

— Однако, — настаивал Фламбо, — этот признак на что–то же указывает!

— Палка тоже на что–то указывает, — отвечал его собеседник, — и все же она может подвести, другой–то ее конец указывает в другую сторону. Все зависит от того, каким концом держать палку. Я когда–то видел такой эксперимент и теперь настроен недоверчиво.

И он поведал историю своего разочарования.

Это произошло лет двадцать назад, когда отец Браун был духовным пастырем своих единоверцев в одной из чикагских тюрем, ирландское население которой проявляло не меньшую способность к покаянию, чем к преступлению, так что без дела он не оставался. Начальником тюрьмы был отставной сыщик по имени Грейвуд Ашер, тощий и вежливый философ в американском стиле, у которого суровое выражение иногда, как–то вдруг, сменялось виноватым. К отцу Брауну он относился с несколько снисходительной симпатией, и тот симпатизировал ему, впрочем, не одобряя его теорий. Теории эти были до крайности сложны, и Ашер исповедовал их с крайней простотой.

Как–то вечером он послал за священником. Тот, по своему обыкновению, молча уселся перед столом, заваленным бумагами, и ждал, пока Ашер отыщет среди бумаг газетную вырезку, а потом сосредоточенно прочитал ее. Это была статья в одной из самых чувствительных и бойких газет, и в ней сообщалось вот что:

«Самый блестящий вдовец нашего общества решил опять закатить умопомрачительный вечер. Все наши избранные граждане, конечно, припомнят «Парад младенцев», который Затейник Тодд устроил в своем роскошном доме на Пруду Пилигрима, когда многие наши дебютантки резвились, как козочки. А каким элегантным, неподражаемым, щедрым был банкет за год перед тем! Мы имеем в виду «Обед каннибалов», во время которого подавались сласти, приготовленные в виде рук и ног, и наши превосходные остроумцы то и дело предлагали друг другу кусочек ближнего. Новая выдумка мистера Тодда пока скрывается в его молчаливом уме, да еще, может быть, в золотых душах неунывающих отцов города, но публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна. Если это правда, то тем более пикантно, что радушный Тодд принимает сейчас у себя лорда Гриффитса, знаменитого путешественника и чистокровного аристократа, буквально только что из–под сени английских дубов. Лорд Гриффитс пустился в свои путешествия еще до того, как получил свой древний титул. В молодости он жил в нашей Республике, и в обществе есть слушок, что он вернулся неспроста. Мисс Эмма Тодд — девушка утонченная, родом из Нью–Йорка, да еще унаследует доход почти в миллиард двести долларов».

— Ну как? — спросил Ашер. — Интересная заметка?

— Просто не знаю, что и сказать, — ответил отец Браун. — Я и вообразить не могу ничего менее интересного. Не пойму, чем бы она могла привлечь ваше внимание… Разве только Республика ваша в праведном гневе не решила казнить журналистов за такой слог.

— Так, — сухо молвил мистер Ашер, передавая священнику другую газетную вырезку. — А что вы скажете об этом?

Шапка была: «Страшное убийство тюремного стражника. Бежал заключенный», а статья — такая:

«Сегодня утром перед самым рассветом каторжная тюрьма города Секуаха в нашем штате огласилась криком о помощи. Представители власти, поспешившие на крик, обнаружили труп караульного, чей пост находился на верху северной стены, настолько неприступной, что ее всегда охранял один человек. Несчастный часовой, однако, был сброшен с высокой стены, череп его размозжен тупым орудием, а карабин исчез. Дальнейшее расследование выявило, что одна из камер пуста; в ней содержался некий мерзкий субъект, назвавшийся Оскаром Райяном. Он был задержан за какой–то довольно незначительный проступок, но производил впечатление человека с темным прошлым и угрожающим будущим. Позднее, когда совсем рассвело, оказалось, что на стене рядом с телом убийца оставил короткую надпись, очевидно, сделанную пальцем, смоченным в крови: «Я защищался. Он был вооружен. Я не хотел его убить. Моя пуля для «Приюта Пилигрима». О.Р.». Какое дьявольское коварство и какая дикая ярость! Броситься на штурм такой стены, да еще с вооруженным часовым наверху!»

— Что ж, стиль уже получше, — весело заметил священник. — Но мне все же неясно, чего вы от меня ждете. Представляю, как бы я выглядел, пустившись на своих коротких ногах в погоню за дюжим головорезом. Его и вообще вряд ли найдешь. Тюрьма в тридцати милях отсюда. Местность эта пустынна, изрыта оврагами, а за Секуахом и вообще ничейная земля до самых прерий. Наверное, туда он и подался.

Там он может спрятаться в любой яме, на любом дереве.

— Он не в яме, — сказал тут начальник тюрьмы, — и не на дереве.

— Откуда вы знаете? — озадаченно спросил отец Браун.

— Хотите поговорить с ним? — осведомился Ашер.

Простодушные круглые глаза священника широко раскрылись.

— Как, он здесь? — воскликнул он. — Неужели ваши люди уже поймали его?

— Я сам его поймал, — с расстановкой произнес американец, лениво вытягивая длинные ноги поближе к огню. — Я поймал его загнутой ручкой трости. Да–да, не удивляйтесь.

Понимаете, я иногда люблю отвлечься от дел и прогуляться по окрестным полям. Так вот, сегодня, в конце дня, шел я между темными изгородями из кустарника, за которыми простирались рыхлые пашни. Всходила молодая луна и светила на дорогу. В ее серебряном свете я увидел, что по полю, мне наперерез, бежит, пригнувшись, человек. Он, по–видимому, уже здорово устал, но пронизал густую изгородь, будто паутинку, или же — поскольку жесткие ветви упирались и ломались, как штыки, — будто он сам из камня. Когда он выскочил прямо передо мной на дорогу, я взмахнул тростью и ручкой поймал его за ноги. Он упал. Тогда я свистнул во всю мочь, прибежали наши ребята и отвели его куда следует.

— Вышло бы очень неловко, — спокойно заметил отец Браун, — если бы это оказался какой–нибудь известный спортсмен.

— Нет, он не спортсмен, — без улыбки отвечал Ашер. — Мы быстро выяснили, кто он такой. Впрочем, это я понял сразу, едва разглядел его в лунном свете.

— Вы решили, что это сбежавший преступник, — простодушно сказал отец Браун, — потому что читали утром о побеге.

— У меня были и более веские основания, — холодно ответил начальник тюрьмы. — Вряд ли стоит говорить о том, что и так очевидно: порядочные спортсмены не бегают по вспаханным полям и не продираются сквозь колючие изгороди. И уж подавно не стелются по земле, как провинившиеся собаки. Нет, опытный глаз приметил кое–что посущественнее: на бегуне была грубая и потрепанная одежда, и сидела она как–то слишком скверно. Когда я увидел в свете восходящей луны черный силуэт — огромный воротник горбом, длинные рукава болтаются, как у безрукого, мне сразу пришло в голову, что он сменил тюремную робу на платье сообщника и оно ему не впору. К тому же волосы у него не развевались на бегу, хотя дул довольно сильный ветер — значит, они были коротко острижены. Я вспомнил, что за этими полями и находится «Приют Пилигрима», для которого он, как вы помните, приберегал пулю. И пустил в ход свою трость.

— Блистательный образец мгновенного умозаключения, — сказал отец Браун. — А вот был ли при нем карабин?

Тут Ашер, расхаживавший по комнате, резко остановился, и потому священник добавил, как бы извиняясь:

— Без винтовки, я слышал, от пули мало толку.

— Карабина не было, — ответил его собеседник в некотором замешательстве. — Что ж, видно, у него изменились планы или что–то пошло не так. Вероятно, он бросил карабин по той же причине, по какой сменил одежду, — скажем, он пожалел, что оставил робу в крови убитого.

— Что ж, это возможно, — проронил священник.

— Ну, тут во всяком случае все ясно, — продолжал Ашер, занявшись какими–то бумагами. — Мы и так уже знаем — это он.

— Откуда же? — пробормотал Браун.

Грейвуд Ашер отбросил свои бумаги и снова взял газетные вырезки.

— Хорошо, начнем сначала, — сказал он. — Видите, в этих двух заметках упоминается «Приют Пилигрима», усадьба миллионера Айртона Тодда. Фигура незаурядная — из тех, кто поднялся вверх по лестнице…

— …оставив прежнее, вознесся вверх, — кивнул отец Браун. — Да, я понимаю. Вероятно, нефть?

— Во всяком случае, — сказал Ашер, — Затейник Тодд совсем не случайно оказался в центре событий.

Он опять потянулся перед камином и продолжал своим излюбленным тоном:

— Начнем с того, что никакой тайны, собственно, и нет.

Нет ничего таинственного, или даже странного, когда арестант угрожает владельцу богатой усадьбы. У нас народ не то, что в Англии, — это у вас богачу прощается богатство, если он швыряет деньги на больницы или лошадей. Затейник Тодд возвысился благодаря собственным способностям.

Что ж, многие жертвы этих способностей не прочь отыграться хотя бы и с помощью ружья. У Тодда есть враги, о которых он понятия не имеет, например, уволенные рабочие или конторщики разоренных им компаний. Он — человек незаурядного ума и видная в обществе фигура, но у нас в стране у рабочих с хозяевами довольно напряженные отношения.

Вот как обстоит дело, если считать, что Райян собирался в «Приюте Пилигрима» убить хозяина. Я так и полагал, пока новое маленькое открытие не пробудило во мне задремавший инстинкт детектива. Пристроив надежно своего пленника, я подобрал трость и пустился, не торопясь, по проселку; миновав два–три поворота, я оказался перед боковым входом во владения нашего миллионера, как раз неподалеку от озерца, или пруда, давшего название усадьбе. Это было часа два назад, около семи. Луна светила еще ярче, и длинные серебристые полосы лежали на поверхности таинственного озера, окруженного мрачными, болотистыми берегами, где, по преданию, наши прадеды топили ведьм.

Подробностей легенды я не помню, но вы знаете, где это — к северу от усадьбы, ближе к пустоши; там растут два кривых, уродливых дерева, похожих на огромные сморчки. Так стоял я у подернутого туманом озера, когда мне показалось, будто от дома к берегу движется человек, но из–за темноты и расстояния я не был в этом уверен и уж подавно не различал подробностей. Кроме того, мое внимание вдруг привлекло нечто, происходившее гораздо ближе. Я спрятался за забором, от которого до огромного особняка, стоявшего боком ко мне, не больше двух сотен ярдов; к счастью, в заборе нашлись щели, словно нарочно для любопытного глаза. В темной громаде левого крыла открылась дверь, и на фоне освещенного проема возник силуэт закутанного во что–то человека. Человек наклонился вперед, очевидно, вглядываясь в темноту. Дверь закрылась, и стало видно, что неизвестный несет в руке фонарь, от которого на него падает слабый свет.

Это была женщина в широкой и потрепанной шали, которую она накинула, вероятно, чтоб ее не узнали. Было что–то очень странное и в этой скрытности, и в скверной одежде — ведь женщина вышла из очень богатого дома. Она стала осторожно спускаться по изогнутой дорожке, а в полусотне ярдов от меня остановилась на дерновом уступе у воды и, подняв над головою фонарь, покачала им три раза, как бы подавая сигнал. Когда она взмахнула во второй раз, на лицо ее пал отблеск света — и я узнал ее. Она была неестественно бледна, шаль была явно чужая, приличная разве простолюдинке, но я уверен, что видел Эмму Тодд, дочь миллионера.

По–прежнему таясь, она вернулась обратно, и дверь закрылась за нею. Я хотел было перелезть через забор, однако сообразил, что детективный пыл мой заходит слишком далеко, тогда как у меня и так все карты в руках. Я собирался уйти, но вдруг ночь огласилась шумом. Во втором или третьем этаже распахнулось окно, но сбоку, за углом дома, куда я заглянуть не мог. По темному саду разнесся жутко знакомый голос, он спрашивал, где лорд Гриффитс, которого не могли найти. Ошибиться я тоже не мог — много я слышал этот голос на политических собраниях и на совещаниях директоров: это был сам Айртон Тодд. К окнам внизу или к крыльцу подбежали люди, они отвечали ему, что лорд отправился к озеру час назад и с тех пор его не видели. Тогда Тодд взревел: «Тьфу, пропасть!» — и с силой захлопнул окно; я слышал, как он прогрохотал по лестнице в недрах дома. Вспомнив теперь о прежней, более благоразумной цели своей прогулки, я поспешил ретироваться и вернулся сюда часам к восьми.

Теперь обратимся к той заметке о светской жизни, которая показалась вам столь безнадежно неинтересной. Если беглый преступник приберегал пулю не для Тодда, то, скорее всего, для лорда Гриффитса; и похоже, она попала по назначению. Не придумаешь лучше места для убийства, чем эти окрестности озера, где все, что упадет наземь, утопает в вязком иле. Итак, предположим, наш остриженный приятель собирался убить Гриффитса, а не Тодда. Однако, как я уже говорил, убить Тодда в Америке хотят многие, тогда как вряд ли здесь у кого–нибудь есть причины для убийства недавно приехавшего лорда, если не учитывать того, о чем упомянуто в газете, а именно — что лорд проявляет внимание к дочери миллионера. Так вот, наш подопечный, хотя он и дурно одет, — это ревнивый влюбленный.

Я знаю, вас такая мысль покоробит, а то и насмешит, но это потому, что вы англичанин. Для вас это все равно как если бы дочь архиепископа Кентерберийского венчалась в церкви святого Георгия на Ганновер–сквер с досрочно освобожденным вором, подметающим улицы. Но вы не вполне понимаете, сколько энергии и честолюбия в наших самых выдающихся согражданах. Вам покажут благообразного седого человека, во фраке и с властными повадками, а потом вы узнаете, что он — один из столпов штата, и предположите в нем отпрыска достойного рода. Но вы ошибетесь. Буквально несколько лет назад он вполне мог обретаться в ночлежном доме или, что весьма вероятно, в тюрьме. Вы не учитываете нашу напористость и хватку. Многие из самых влиятельных граждан выдвинулись совсем недавно, да притом и немолодыми. Дочери исполнилось восемнадцать лет, когда папаша наконец сколотил капитал. Так что совсем не удивительно, если ее домогается какой–нибудь голодранец, или она его домогается, о чем можно догадаться по ее прогулке с фонарем. В таком случае рука, державшая фонарь, и рука, державшая винтовку, — это руки единомышленников. Сегодняшнее происшествие еще наделает шуму!

— Так, — терпеливо вставил священник, — а что же вы делали дальше?

— Вы, наверно, будете шокированы, — отвечал Грейвуд Ашер, — вам ведь не по нутру, если наука вмешивается в такие дела. Но мне даны широкие полномочия, и я еще расширяю их по своему усмотрению. Теперь представился прекрасный случай испытать ту психометрическую машину, о которой я вам говорил. Я убежден, что машина не соврет.

— Машина и не может соврать, — заметил отец Браун, — так же, как сказать правду.

— На этот раз сказала, как вы сейчас убедитесь, — продолжал Ашер без колебания. — Я усадил субъекта в нелепом балахоне в удобное кресло и стал писать слова мелом на доске. Машина просто отмечала, какой у него пульс, а я наблюдал за ним. Хитрость тут в том, что среди слов, подбираемых по тому или иному принципу, вставляется — причем совершенно естественно — какое–то слово, связанное с предполагаемым преступлением. Я написал «цапля», потом «орел» и «сова», а затем «гриф», и тогда испытуемый заволновался. Я приписал еще одно «ф», и стрелка прибора прямо взбесилась. Кто бы еще во всей нашей Республике так забеспокоился при имени только что приехавшего англичанина, как не его убийца? Разве не лучше такое показание, чем бестолковая болтовня свидетелей? Показание совершенной машины!

— Вы все забываете, — проронил его собеседник, — что совершенной машиной, хочешь — не хочешь, управляет несовершенная машина.

— Это какая же?

— Да человек, — сказал отец Браун. — Он — самая несовершенная из всех известных мне машин. Не примите, ради Бога, это на свой счет, но вы сказали, что наблюдали за испытуемым. Откуда вы знаете, правильно ли вы толковали его поведение? Вы говорите, что слова должны сочетаться естественным образом, но откуда вы знаете, что вам это удалось? Кто докажет, что вы–то сами не были сильно взволнованы? Ведь за вашим пульсом не следила никакая машина.

— Да сказано вам, — воскликнул американец в крайнем возбуждении, — я был холоден, как огурец.

— И преступник может быть холоден, — улыбнулся отец Браун, — почти так же холоден, как вы.

— Ну, а этот не был, — раздраженно отбрасывая бумаги, возразил Ашер.

— Простите, — продолжал священник, — мне кажется, тут следует подумать. Если вы по его поведению могли видеть, какое из слов опасно для него, разве не мог он видеть этого по вашему поведению, когда вы писали это слово?

Мне бы потребовалось что–нибудь повесомее слов, чтобы решать вопрос о жизни и смерти.

Ашер хлопнул по столу и поднялся с каким–то свирепо–торжествующим видом.

— Именно это, — заявил он, — я вам сейчас и представлю. Я применил машину, собираясь проверить ее показания иным путем, и машина оказалась права.

Он помолчал немного и уже спокойнее продолжал:

— Видите ли, покамест я хотел только провести научный эксперимент. Против этого человека не было, собственно, никаких улик. Одежда сидела на нем плохо, но сама по себе выглядела много приличнее, чем носят у нас в низших слоях общества, к которым он явно принадлежал. Да вообще, если не считать грязи, приставшей, когда он бежал по вспаханным полям и продирался сквозь колючие изгороди, он казался довольно чистым. Конечно, и это могло указывать на то, что он недавно бежал из тюрьмы, но мне подумалось о гордых бедняках и о том, как нелегко им сохранять благопристойность. Да и держался он в точности как они, с достоинством, лишних слов не говорил, и так же, как они, словно скрывал глубоко в душе обиду. Он заявил, что знать не знает о преступлении и в толк не возьмет, о чем речь.

Казалось, он лишь ждет с угрюмым нетерпением, когда победит здравый смысл и кончится эта нелепая история. Он настойчиво спрашивал, нельзя ли ему вызвать по телефону адвоката, который много лет назад помог ему в деловом конфликте. И во всех отношениях он вел себя так, как должен вести себя невиновный. Против него не говорило абсолютно ничего, кроме тоненькой стрелки прибора, отметившего перемену в ритме его пульса.

Таким образом, мы подвергли машину испытанию, и она вышла из него с честью. Я повел задержанного по коридору, где ожидало допроса множество всякого народа. Видимо, он уже более или менее был готов сдаться — он обернулся ко мне и тихо сказал: «Ох, больше не могу. Если уж вам надо все обо мне знать…». В этот момент одна из бедно одетых женщин вскочила и пронзительно закричала, указывая на него пальцем. Ее костлявый палец прицелился в него, как пистолет, и каждый слог был отчетлив, как удар часов.

— Дурманщик Девис! — крикнула она. — Они взяли Дурманщика Девиса!

В унылой толпе, состоявшей преимущественно из воровок и уличных женщин, человек двадцать повернулись к нам, и лица их засветились жестокой радостью. Если б я никогда и не слышал о Дурманщике Девисе, то уже по гримасе Оскара Райяна мне стало бы ясно, что так его и зовут. Удивляйтесь — не удивляйтесь, а я кое–что знаю. Дурманщик Девис — один из самых отвратительных, растленных преступников, с какими только доводилось иметь дело нашей полиции. Как нам доподлинно известно, он убивал и раньше, задолго до своего недавнего подвига. За эти преступления его так ни разу и не удалось привлечь и, самое забавное, именно потому, что убийства он совершал точно таким же образом, как и обделывал свои более безобидные делишки, за которые привлекался довольно часто. Он был видный собой, галантен — таким он, собственно, и остался, — и вот обхаживал официанток и продавщиц, облегчая их кошельки. Однако он на этом не останавливался: девушек находили в обмороке, он подмешивал наркотики в сигареты или в сласти. Потом одна девушка погибла, но злой умысел не был доказан, и, что существеннее, не удалось разыскать его самого. Теперь он, по слухам, опять где–то появился, на сей раз — в противоположной роли: не берет деньги, а дает в рост, но по–прежнему обирает бедных вдовушек, которых пленяет внешностью и обхождением, с прежним, печальным для них исходом. Таков ваш безвинный страдалец, таков его почтенный послужной список. К тому же, четверо преступников и три надзирателя опознали его и все подтвердили.

— Ну–с, что вы теперь скажете о моей машине? Не она ли изобличила его? А может, мы с той женщиной оказали ему услугу?

— Конечно! — ответил отец Браун, подымаясь и неловко встряхиваясь. — И я скажу вам, какую. Вы спасли его от электрического стула. Вряд ли можно осудить Дурманщика Девиса на основании давнишней туманной истории. А каторжник, который убил часового, остался, судя по всему, на свободе. В этом преступлении по крайней мере мистер Девис не повинен.

— Это еще как? — изумился Ашер. — Как это он не повинен?

— Господи помилуй! — вскричал флегматичный священник. — Да потому, что он повинен в тех, других преступлениях! Диву даюсь, из чего сделаны люди! По–вашему, человек может быть скопищем всех грехов сразу. Вы рассуждаете так, точно сегодняшний скряга назавтра окажется мотом. Вы говорите, что этот человек годами обманывал беззащитных женщин и прикарманивал их гроши, что он использовал в лучшем случае наркотик, а в худшем — яд, что он заделался ростовщиком последнего разбора и тихо–мирно грабит бедняков. Приходится принять все на веру, но если это так, я вам скажу, чего он просто не мог сделать. Он не мог взять приступом тюремную стену, усаженную шипами и с вооруженным часовым наверху. Он не мог своей рукой сделать на стене надпись, удостоверяющую, что часового убил он. Он не стал бы задерживаться, чтобы в оправдание себе заявить о самозащите. Он не уверял бы, что у него не было ничего против стражника. Он не сообщил бы, что собирается навестить с ружьем такой–то дом. Он не написал бы своих инициалов человеческой кровью. Боже праведный!

Неужели вы не видите? Тут же совсем иной нрав, и в добром, и в дурном! Ничего не скажешь, далеко мне до вас — у вас, как видно, нет никаких пороков.

Ошеломленный американец открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь его кабинета заходила ходуном от громких, бесцеремонных ударов, каких он не мог бы и вообразить.

Потом дверь распахнулась. Секундой раньше Грейвуд Ашер склонился к мысли, что отец Браун сошел с ума. Секундой позднее он засомневался, не помешался ли он сам. В кабинет ворвался человек в самых отвратительных лохмотьях. Засаленную фетровую шляпу он и не подумал снять; потертые зеленые поля были заломлены сбоку. Глаза горели тигриной яростью, лица было почти не видно — его скрывали затрепанный красный шарф и спутанные бакенбарды, сквозь которые едва пробивался нос. Мистер Ашер тешил свою гордыню тем, что знает в своем штате самую неотесанную публику, однако такую гнусную личность он видел впервые. И уж подавно за всю его ученую, почтенную жизнь субъект вроде этого не заговаривал с ним первым.

— Слушай, Ашер! — закричал неизвестный. — Этак не пойдет. Со мной в прятки не играй. Я тебе кто? Моих гостей не трожь, а то я прихлопну твой цирк. Давай его сейчас сюда, а то пожалеешь. Помни, с кем говоришь.

Ашер взирал на скандалиста с изумлением, вытеснившим все другие чувства. Видимо, от потрясения он потерял и слух. Наконец он протянул руку и неистово задергал колокольчик. Громкий и резкий звонок еще не затих, когда раздался мягкий, но вполне отчетливый голос отца Брауна.

— У меня есть предположение, — проговорил он, — только и сам не знаю, как выразиться. Я этого господина не знаю, но… но, мне кажется, я его знаю. А вот вы–то его знаете, очень хорошо знаете — но, собственно говоря, не знаете совсем. Да, конечно, звучит странновато.

— Господи, мир перевернулся! — сказал Ашер, откинувшись на спинку кресла.

— Эй, ты! — крикнул человек в красном шарфе и стукнул по столу; но в его голосе, хотя от него дрожали стены, зазвучала мягкая, увещевающая нотка. — Я ж без дураков. Мне только надо…

— Да кто вы такой?! — возопил Ашер, внезапно выпрямляясь.

— Полагаю, что перед нами мистер Тодд, — сказал священник и взял со стола газетную вырезку. — Вы невнимательны к светской хронике, — заметил он и принялся монотонно читать: — «…выдумка… скрывается… так… в золотых душах неунывающих отцов города. Публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна». Сегодня вечером в усадьбе «Приют Пилигрима» был большой «Трущобный обед». Исчез один из гостей. Мистер Айртон Тодд — хороший хозяин, он поспешил ему на выручку, не тратя даже времени, чтобы снять маскарадный костюм, и догадался поискать его здесь.

— Кто же тогда этот гость?

— Человек в смешном, мешковатом платье, который бежал через поле, когда попался вам на глаза. Может быть, вам стоит прямо спросить его? Наверное, ему не терпится вернуться к своему шампанскому, хотя он и покинул его, не мешкая, едва увидел каторжника с карабином.

— Да вы серьезно… — заговорил было Ашер.

— Помните, мистер Ашер, — спокойно сказал отец Браун, — вы утверждали, что машина не может ошибиться? Она и не ошиблась. Ошиблась другая машина — та машина, которая приводила ее в действие. Вы полагали, что ваш оборванец занервничал при имени лорда Гриффитса потому, что он его убил. На самом же деле он нервничал потому, что он сам — лорд Гриффитс.

— Какого же черта он так и не сказал? — удивился Ашер.

— Он считал, что паническое бегство и арест мало пристали аристократу, — отвечал священник, — и хотел скрыть свое имя. Потом он решил было назвать себя, — отец Браун опустил глаза и стал глядеть на свои ботинки, — однако женщина произнесла другое его имя.

Грейвуд Ашер был бледен, как мел.

— Что, по–вашему, — выговорил он, — лорд Гриффитс и есть Дурманщик Девис? Вы в своем уме?

Священник взглянул на него вполне серьезно, но лицо его было загадочно и непроницаемо.

— Ну, об этом не мне судить, — сказал он. — Выводы делайте сами. У вас там в газетке сказано, что титул он получил недавно — но газеты так недостоверны. Там говорится, что он в юности жил в Штатах — однако многое в статье звучит как–то удивительно. Конечно, и Девис, и Гриффитс — изрядные трусы, но разве нет на свете других трусов? Нет, оставим мое мнение в стороне. Только вот что, — продолжал он мягко и задумчиво, — вы, американцы, все–таки скромничаете. Вы идеализируете английскую аристократию, причем даже в том, что приписываете ей особый аристократизм. Вам покажут благообразного англичанина во фраке, скажут, что он заседает в Палате лордов, и вы предположите в нем отпрыска достойного рода. Вы не учитываете английской напористости и хватки. Многие из самых влиятельных вельмож возвысились не только недавно, но и…

— Довольно! — вскрикнул Грейвуд Ашер, мучительно стискивая худую руку, когда по лицу отца Брауна скользнула улыбка.

— Ладно болтать с этим малохольным! — рявкнул Тодд. — Пошли! Где мой друг?

На следующее утро в кабинете Ашера снова появился тихий отец Браун; он принес новую газетную вырезку.

— Похоже, вы не очень–то жалуете светскую хронику, — сказал он, — но тут есть кое–что для вас.

Ашер прочел шапку: «Заблудившиеся гости Затейника Тодда», под которой было написано:

«Вчера вечером у гаража Уилкинсона приключился забавный случай. Уличные зеваки привлекли внимание полицейского к человеку в тюремной одежде, который преспокойно садился за руль первоклассного паккарда. С ним была девушка, закутанная в изодранную шаль. Когда полицейский вмешался, девушка откинула шаль, и все узнали дочь миллионера Тодда; она только что покинула «Трущобный обед» в отцовской усадьбе, где все самые избранные гости щеголяли в рубищах. Она и ее спутник, переодетый каторжником, просто собрались совершить автомобильную прогулку».

К этой заметке была приложена вырезка из газеты, вышедшей немного позднее; заголовок гласил: «Сенсационный побег дочери миллиардера с беглым преступником». И ниже:

«Она устроила костюмированный вечер. Теперь они скрылись…».

Мистер Грейвуд Ашер поднял глаза, но отца Брауна уже не было в комнате.

Гилберт Кийт Честертон ОШИБКА МАШИНЫ

Однажды под вечер Фламбо и его друг священник сидели в Темпл-гарденс, и то ли из-за соседства адвокатских контор, то ли по какой иной причине, речь у них зашла о законности в судопроизводстве. Сперва они говорили о злоупотреблениях при перекрестном допросе, затем — о древнеримских и средневековых пытках, о французских следователях и, наконец, об американских допросах третьей степени.

— Я недавно читал, — сказал Фламбо, — об этом новом психометрическом методе, о котором столько разговоров, особенно в Америке. Ну, вы знаете: на запястье укрепляют особое устройство и следят, как бьется сердце при произнесении тех или иных слов. Какого вы об этом мнения?

— Что же, — ответил отец Браун, — это интересно. Знаете, в средние века считали, что раны на теле убитого кровоточат, если к нему прикоснется убийца.

— Неужели, по-вашему, — удивился его друг, — эти методы равно достоверны?

— По-моему, они равно недостоверны, — ответил Браун. — И у живых, и у мертвых кровь течет или не течет по самым разным причинам. Да пусть она что угодно вытворяет, пусть потечет хоть вверх по Монблану — я все равно не пролью человеческую кровь по такой причине.

— Однако же, — возразил Фламбо, — этот метод одобрили виднейшие американские ученые.

— Ученые так сентиментальны! — воскликнул отец Браун. — Американские — и подавно! Кому, кроме янки, придет в голову строить доказательства на биении сердца?

Они чувствительны, как тот простак, который думает, что женщина в него влюблена, если она краснеет. Гадание по крови, по кровообращению, открытому бессмертным Гарвеем, — дело пустое.

— Однако, — настаивал Фламбо, — этот признак на что-то же указывает!

— Палка тоже на что-то указывает, — отвечал его собеседник, — и все же она может подвести, другой-то ее конец указывает в другую сторону. Все зависит от того, каким концом держать палку. Я когда-то видел такой эксперимент и теперь настроен недоверчиво.

И он поведал историю своего разочарования.

Это произошло лет двадцать назад, когда отец Браун был духовным пастырем своих единоверцев в одной из чикагских тюрем, ирландское население которой проявляло не меньшую способность к покаянию, чем к преступлению, так что без дела он не оставался. Начальником тюрьмы был отставной сыщик по имени Грейвуд Ашер, тощий и вежливый философ в американском стиле, у которого суровое выражение иногда, как-то вдруг, сменялось виноватым. К отцу Брауну он относился с несколько снисходительной симпатией, и тот симпатизировал ему, впрочем, не одобряя его теорий. Теории эти были до крайности сложны, и Ашер исповедовал их с крайней простотой.

Как-то вечером он послал за священником. Тот, по своему обыкновению, молча уселся перед столом, заваленным бумагами, и ждал, пока Ашер отыщет среди бумаг газетную вырезку, а потом сосредоточенно прочитал ее. Это была статья в одной из самых чувствительных и бойких газет, и в ней сообщалось вот что:

«Самый блестящий вдовец нашего общества решил опять закатить умопомрачительный вечер. Все наши избранные граждане, конечно, припомнят „Парад младенцев“, который Затейник Тодд устроил в своем роскошном доме на Пруду Пилигрима, когда многие наши дебютантки резвились, как козочки. А каким элегантным, неподражаемым, щедрым был банкет за год перед тем! Мы имеем в виду „Обед каннибалов“, во время которого подавались сласти, приготовленные в виде рук и ног, и наши превосходные остроумцы то и дело предлагали друг другу кусочек ближнего. Новая выдумка мистера Тодда пока скрывается в его молчаливом уме, да еще, может быть, в золотых душах неунывающих отцов города, но публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна. Если это правда, то тем более пикантно, что радушный Тодд принимает сейчас у себя лорда Гриффитса, знаменитого путешественника и чистокровного аристократа, буквально только что из-под сени английских дубов. Лорд Гриффитс пустился в свои путешествия еще до того, как получил свой древний титул. В молодости он жил в нашей Республике, и в обществе есть слушок, что он вернулся неспроста. Мисс Эмма Тодд — девушка утонченная, родом из Нью-Йорка, да еще унаследует доход почти в миллиард двести долларов».

— Ну как? — спросил Ашер. — Интересная заметка?

— Просто не знаю, что и сказать, — ответил отец Браун. — Я и вообразить не могу ничего менее интересного. Не пойму, чем бы она могла привлечь ваше внимание… Разве только Республика ваша в праведном гневе не решила казнить журналистов за такой слог.

— Так, — сухо молвил мистер Ашер, передавая священнику другую газетную вырезку. — А что вы скажете об этом?

Шапка была: «Страшное убийство тюремного стражника. Бежал заключенный», а статья — такая:

«Сегодня утром перед самым рассветом каторжная тюрьма города Секуаха в нашем штате огласилась криком о помощи. Представители власти, поспешившие на крик, обнаружили труп караульного, чей пост находился на верху северной стены, настолько неприступной, что ее всегда охранял один человек. Несчастный часовой, однако, был сброшен с высокой стены, череп его размозжен тупым орудием, а карабин исчез. Дальнейшее расследование выявило, что одна из камер пуста; в ней содержался некий мерзкий субъект, назвавшийся Оскаром Райяном. Он был задержан за какой-то довольно незначительный проступок, но производил впечатление человека с темным прошлым и угрожающим будущим. Позднее, когда совсем рассвело, оказалось, что на стене рядом с телом убийца оставил короткую надпись, очевидно, сделанную пальцем, смоченным в крови: „Я защищался. Он был вооружен. Я не хотел его убить. Моя пуля для „Приюта Пилигрима“. О.Р.“. Какое дьявольское коварство и какая дикая ярость! Броситься на штурм такой стены, да еще с вооруженным часовым наверху!»

— Что ж, стиль уже получше, — весело заметил священник. — Но мне все же неясно, чего вы от меня ждете. Представляю, как бы я выглядел, пустившись на своих коротких ногах в погоню за дюжим головорезом. Его и вообще вряд ли найдешь. Тюрьма в тридцати милях отсюда. Местность эта пустынна, изрыта оврагами, а за Секуахом и вообще ничейная земля до самых прерий. Наверное, туда он и подался.

Там он может спрятаться в любой яме, на любом дереве.

— Он не в яме, — сказал тут начальник тюрьмы, — и не на дереве.

— Откуда вы знаете? — озадаченно спросил отец Браун.

— Хотите поговорить с ним? — осведомился Ашер.

Простодушные круглые глаза священника широко раскрылись.

— Как, он здесь? — воскликнул он. — Неужели ваши люди уже поймали его?

— Я сам его поймал, — с расстановкой произнес американец, лениво вытягивая длинные ноги поближе к огню. — Я поймал его загнутой ручкой трости. Да-да, не удивляйтесь.

Понимаете, я иногда люблю отвлечься от дел и прогуляться по окрестным полям. Так вот, сегодня, в конце дня, шел я между темными изгородями из кустарника, за которыми простирались рыхлые пашни. Всходила молодая луна и светила на дорогу. В ее серебряном свете я увидел, что по полю, мне наперерез, бежит, пригнувшись, человек. Он, по-видимому, уже здорово устал, но пронизал густую изгородь, будто паутинку, или же — поскольку жесткие ветви упирались и ломались, как штыки, — будто он сам из камня. Когда он выскочил прямо передо мной на дорогу, я взмахнул тростью и ручкой поймал его за ноги. Он упал. Тогда я свистнул во всю мочь, прибежали наши ребята и отвели его куда следует.

— Вышло бы очень неловко, — спокойно заметил отец Браун, — если бы это оказался какой-нибудь известный спортсмен.

— Нет, он не спортсмен, — без улыбки отвечал Ашер. — Мы быстро выяснили, кто он такой. Впрочем, это я понял сразу, едва разглядел его в лунном свете.

— Вы решили, что это сбежавший преступник, — простодушно сказал отец Браун, — потому что читали утром о побеге.

— У меня были и более веские основания, — холодно ответил начальник тюрьмы. — Вряд ли стоит говорить о том, что и так очевидно: порядочные спортсмены не бегают по вспаханным полям и не продираются сквозь колючие изгороди. И уж подавно не стелются по земле, как провинившиеся собаки. Нет, опытный глаз приметил кое-что посущественнее: на бегуне была грубая и потрепанная одежда, и сидела она как-то слишком скверно. Когда я увидел в свете восходящей луны черный силуэт — огромный воротник горбом, длинные рукава болтаются, как у безрукого, мне сразу пришло в голову, что он сменил тюремную робу на платье сообщника и оно ему не впору. К тому же волосы у него не развевались на бегу, хотя дул довольно сильный ветер — значит, они были коротко острижены. Я вспомнил, что за этими полями и находится «Приют Пилигрима», для которого он, как вы помните, приберегал пулю. И пустил в ход свою трость.

— Блистательный образец мгновенного умозаключения, — сказал отец Браун. — А вот был ли при нем карабин?

Электронная книга

Ошибка машины

• Описание
• Обсуждения
• Цитаты
• Рецензии
• Коллекции

Произведение Ошибка машины полностью

• Похожее

• Рекомендации

• Ваши комменты

• Еще от автора

Закончил? Сделай дело!

— Дурманщик Девис! — крикнула она. — Они взяли Дурманщика Девиса!

В унылой толпе, состоявшей преимущественно из воровок и уличных женщин, человек двадцать повернулись к нам, и лица их засветились жестокой радостью. Если б я никогда и не слышал о Дурманщике Девисе, то уже по гримасе Оскара Райяна мне стало бы ясно, что так его и зовут. Удивляйтесь — не удивляйтесь, а я кое-что знаю. Дурманщик Девис — один из самых отвратительных, растленных преступников, с какими только доводилось иметь дело нашей полиции. Как нам доподлинно известно, он убивал и раньше, задолго до своего недавнего подвига. За эти преступления его так ни разу и не удалось привлечь и, самое забавное, именно потому, что убийства он совершал точно таким же образом, как и обделывал свои более безобидные делишки, за которые привлекался довольно часто. Он был видный собой, галантен — таким он, собственно, и остался, — и вот обхаживал официанток и продавщиц, облегчая их кошельки. Однако он на этом не останавливался: девушек находили в обмороке, он подмешивал наркотики в сигареты или в сласти. Потом одна девушка погибла, но злой умысел не был доказан, и, что существеннее, не удалось разыскать его самого. Теперь он, по слухам, опять где-то появился, на сей раз — в противоположной роли: не берет деньги, а дает в рост, но по-прежнему обирает бедных вдовушек, которых пленяет внешностью и обхождением, с прежним, печальным для них исходом. Таков ваш безвинный страдалец, таков его почтенный послужной список. К тому же, четверо преступников и три надзирателя опознали его и все подтвердили.

— Ну-с, что вы теперь скажете о моей машине? Не она ли изобличила его? А может, мы с той женщиной оказали ему услугу?

— Конечно! — ответил отец Браун, подымаясь и неловко встряхиваясь. — И я скажу вам, какую. Вы спасли его от электрического стула. Вряд ли можно осудить Дурманщика Девиса на основании давнишней туманной истории. А каторжник, который убил часового, остался, судя по всему, на свободе. В этом преступлении по крайней мере мистер Девис не повинен.

— Это еще как? — изумился Ашер. — Как это он не повинен?

— Господи помилуй! — вскричал флегматичный священник. — Да потому, что он повинен в тех, других преступлениях! Диву даюсь, из чего сделаны люди! По-вашему, человек может быть скопищем всех грехов сразу. Вы рассуждаете так, точно сегодняшний скряга назавтра окажется мотом. Вы говорите, что этот человек годами обманывал беззащитных женщин и прикарманивал их гроши, что он использовал в лучшем случае наркотик, а в худшем — яд, что он заделался ростовщиком последнего разбора и тихо-мирно грабит бедняков. Приходится принять все на веру, но если это так, я вам скажу, чего он просто не мог сделать. Он не мог взять приступом тюремную стену, усаженную шипами и с вооруженным часовым наверху. Он не мог своей рукой сделать на стене надпись, удостоверяющую, что часового убил он. Он не стал бы задерживаться, чтобы в оправдание себе заявить о самозащите. Он не уверял бы, что у него не было ничего против стражника. Он не сообщил бы, что собирается навестить с ружьем такой-то дом. Он не написал бы своих инициалов человеческой кровью. Боже праведный!

Неужели вы не видите? Тут же совсем иной нрав, и в добром, и в дурном! Ничего не скажешь, далеко мне до вас — у вас, как видно, нет никаких пороков.

Ошеломленный американец открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь его кабинета заходила ходуном от громких, бесцеремонных ударов, каких он не мог бы и вообразить.

Потом дверь распахнулась. Секундой раньше Грейвуд Ашер склонился к мысли, что отец Браун сошел с ума. Секундой позднее он засомневался, не помешался ли он сам. В кабинет ворвался человек в самых отвратительных лохмотьях. Засаленную фетровую шляпу он и не подумал снять; потертые зеленые поля были заломлены сбоку. Глаза горели тигриной яростью, лица было почти не видно — его скрывали затрепанный красный шарф и спутанные бакенбарды, сквозь которые едва пробивался нос. Мистер Ашер тешил свою гордыню тем, что знает в своем штате самую неотесанную публику, однако такую гнусную личность он видел впервые. И уж подавно за всю его ученую, почтенную жизнь субъект вроде этого не заговаривал с ним первым.

— Слушай, Ашер! — закричал неизвестный. — Этак не пойдет. Со мной в прятки не играй. Я тебе кто? Моих гостей не трожь, а то я прихлопну твой цирк. Давай его сейчас сюда, а то пожалеешь. Помни, с кем говоришь.

Ашер взирал на скандалиста с изумлением, вытеснившим все другие чувства. Видимо, от потрясения он потерял и слух. Наконец он протянул руку и неистово задергал колокольчик. Громкий и резкий звонок еще не затих, когда раздался мягкий, но вполне отчетливый голос отца Брауна.

— У меня есть предположение, — проговорил он, — только и сам не знаю, как выразиться. Я этого господина не знаю, но… но, мне кажется, я его знаю. А вот вы-то его знаете, очень хорошо знаете — но, собственно говоря, не знаете совсем. Да, конечно, звучит странновато.

— Господи, мир перевернулся! — сказал Ашер, откинувшись на спинку кресла.

— Эй, ты! — крикнул человек в красном шарфе и стукнул по столу; но в его голосе, хотя от него дрожали стены, зазвучала мягкая, увещевающая нотка. — Я ж без дураков. Мне только надо…

— Да кто вы такой?! — возопил Ашер, внезапно выпрямляясь.

— Полагаю, что перед нами мистер Тодд, — сказал священник и взял со стола газетную вырезку. — Вы невнимательны к светской хронике, — заметил он и принялся монотонно читать: — «…выдумка… скрывается… так… в золотых душах неунывающих отцов города. Публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна». Сегодня вечером в усадьбе «Приют Пилигрима» был большой «Трущобный обед». Исчез один из гостей. Мистер Айртон Тодд — хороший хозяин, он поспешил ему на выручку, не тратя даже времени, чтобы снять маскарадный костюм, и догадался поискать его здесь.

— Кто же тогда этот гость?

— Человек в смешном, мешковатом платье, который бежал через поле, когда попался вам на глаза. Может быть, вам стоит прямо спросить его? Наверное, ему не терпится вернуться к своему шампанскому, хотя он и покинул его, не мешкая, едва увидел каторжника с карабином.

— Да вы серьезно… — заговорил было Ашер.

— Помните, мистер Ашер, — спокойно сказал отец Браун, — вы утверждали, что машина не может ошибиться? Она и не ошиблась. Ошиблась другая машина — та машина, которая приводила ее в действие. Вы полагали, что ваш оборванец занервничал при имени лорда Гриффитса потому, что он его убил. На самом же деле он нервничал потому, что он сам — лорд Гриффитс.

— Какого же черта он так и не сказал? — удивился Ашер.

   Однажды под вечер Фламбо и его друг священник сидели в Темпл-гарденс, и то ли из-за соседства адвокатских контор, то ли по какой иной причине, речь у них зашла о законности в судопроизводстве. Сперва они говорили о злоупотреблениях при перекрестном допросе, затем — о древнеримских и средневековых пытках, о французских следователях и, наконец, об американских допросах третьей степени.
   — Я недавно читал, — сказал Фламбо, — об этом новом психометрическом методе, о котором столько разговоров, особенно в Америке. Ну, вы знаете: на запястье укрепляют особое устройство и следят, как бьется сердце при произнесении тех или иных слов. Какого вы об этом мнения?
   — Что же, — ответил отец Браун, — это интересно. Знаете, в средние века считали, что раны на теле убитого кровоточат, если к нему прикоснется убийца.
   — Неужели, по-вашему, — удивился его друг, — эти методы равно достоверны?
   — По-моему, они равно недостоверны, — ответил Браун. — И у живых, и у мертвых кровь течет или не течет по самым разным причинам. Да пусть она что угодно вытворяет, пусть потечет хоть вверх по Монблану — я все равно не пролью человеческую кровь по такой причине.
   — Однако же, — возразил Фламбо, — этот метод одобрили виднейшие американские ученые.
   — Ученые так сентиментальны! — воскликнул отец Браун. — Американские — и подавно! Кому, кроме янки, придет в голову строить доказательства на биении сердца?
   Они чувствительны, как тот простак, который думает, что женщина в него влюблена, если она краснеет. Гадание по крови, по кровообращению, открытому бессмертным Гарвеем, — дело пустое.
   — Однако, — настаивал Фламбо, — этот признак на что-то же указывает!
   — Палка тоже на что-то указывает, — отвечал его собеседник, — и все же она может подвести, другой-то ее конец указывает в другую сторону. Все зависит от того, каким концом держать палку. Я когда-то видел такой эксперимент и теперь настроен недоверчиво.
   И он поведал историю своего разочарования.

 
    Это произошло лет двадцать назад, когда отец Браун был духовным пастырем своих единоверцев в одной из чикагских тюрем, ирландское население которой проявляло не меньшую способность к покаянию, чем к преступлению, так что без дела он не оставался. Начальником тюрьмы был отставной сыщик по имени Грейвуд Ашер, тощий и вежливый философ в американском стиле, у которого суровое выражение иногда, как-то вдруг, сменялось виноватым. К отцу Брауну он относился с несколько снисходительной симпатией, и тот симпатизировал ему, впрочем, не одобряя его теорий. Теории эти были до крайности сложны, и Ашер исповедовал их с крайней простотой.
   Как-то вечером он послал за священником. Тот, по своему обыкновению, молча уселся перед столом, заваленным бумагами, и ждал, пока Ашер отыщет среди бумаг газетную вырезку, а потом сосредоточенно прочитал ее. Это была статья в одной из самых чувствительных и бойких газет, и в ней сообщалось вот что:
   «Самый блестящий вдовец нашего общества решил опять закатить умопомрачительный вечер. Все наши избранные граждане, конечно, припомнят „Парад младенцев“, который Затейник Тодд устроил в своем роскошном доме на Пруду Пилигрима, когда многие наши дебютантки резвились, как козочки. А каким элегантным, неподражаемым, щедрым был банкет за год перед тем! Мы имеем в виду „Обед каннибалов“, во время которого подавались сласти, приготовленные в виде рук и ног, и наши превосходные остроумцы то и дело предлагали друг другу кусочек ближнего. Новая выдумка мистера Тодда пока скрывается в его молчаливом уме, да еще, может быть, в золотых душах неунывающих отцов города, но публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна. Если это правда, то тем более пикантно, что радушный Тодд принимает сейчас у себя лорда Гриффитса, знаменитого путешественника и чистокровного аристократа, буквально только что из-под сени английских дубов. Лорд Гриффитс пустился в свои путешествия еще до того, как получил свой древний титул. В молодости он жил в нашей Республике, и в обществе есть слушок, что он вернулся неспроста. Мисс Эмма Тодд — девушка утонченная, родом из Нью-Йорка, да еще унаследует доход почти в миллиард двести долларов».
   — Ну как? — спросил Ашер. — Интересная заметка?
   — Просто не знаю, что и сказать, — ответил отец Браун. — Я и вообразить не могу ничего менее интересного. Не пойму, чем бы она могла привлечь ваше внимание… Разве только Республика ваша в праведном гневе не решила казнить журналистов за такой слог.
   — Так, — сухо молвил мистер Ашер, передавая священнику другую газетную вырезку. — А что вы скажете об этом?
   Шапка была: «Страшное убийство тюремного стражника. Бежал заключенный», а статья — такая:
   «Сегодня утром перед самым рассветом каторжная тюрьма города Секуаха в нашем штате огласилась криком о помощи. Представители власти, поспешившие на крик, обнаружили труп караульного, чей пост находился на верху северной стены, настолько неприступной, что ее всегда охранял один человек. Несчастный часовой, однако, был сброшен с высокой стены, череп его размозжен тупым орудием, а карабин исчез. Дальнейшее расследование выявило, что одна из камер пуста; в ней содержался некий мерзкий субъект, назвавшийся Оскаром Райяном. Он был задержан за какой-то довольно незначительный проступок, но производил впечатление человека с темным прошлым и угрожающим будущим. Позднее, когда совсем рассвело, оказалось, что на стене рядом с телом убийца оставил короткую надпись, очевидно, сделанную пальцем, смоченным в крови: „Я защищался. Он был вооружен. Я не хотел его убить. Моя пуля для „Приюта Пилигрима“. О.Р.“. Какое дьявольское коварство и какая дикая ярость! Броситься на штурм такой стены, да еще с вооруженным часовым наверху!»
   — Что ж, стиль уже получше, — весело заметил священник. — Но мне все же неясно, чего вы от меня ждете. Представляю, как бы я выглядел, пустившись на своих коротких ногах в погоню за дюжим головорезом. Его и вообще вряд ли найдешь. Тюрьма в тридцати милях отсюда. Местность эта пустынна, изрыта оврагами, а за Секуахом и вообще ничейная земля до самых прерий. Наверное, туда он и подался.
   Там он может спрятаться в любой яме, на любом дереве.
   — Он не в яме, — сказал тут начальник тюрьмы, — и не на дереве.
   — Откуда вы знаете? — озадаченно спросил отец Браун.
   — Хотите поговорить с ним? — осведомился Ашер.
   Простодушные круглые глаза священника широко раскрылись.
   — Как, он здесь? — воскликнул он. — Неужели ваши люди уже поймали его?
   — Я сам его поймал, — с расстановкой произнес американец, лениво вытягивая длинные ноги поближе к огню. — Я поймал его загнутой ручкой трости. Да-да, не удивляйтесь.
   Понимаете, я иногда люблю отвлечься от дел и прогуляться по окрестным полям. Так вот, сегодня, в конце дня, шел я между темными изгородями из кустарника, за которыми простирались рыхлые пашни. Всходила молодая луна и светила на дорогу. В ее серебряном свете я увидел, что по полю, мне наперерез, бежит, пригнувшись, человек. Он, по-видимому, уже здорово устал, но пронизал густую изгородь, будто паутинку, или же — поскольку жесткие ветви упирались и ломались, как штыки, — будто он сам из камня. Когда он выскочил прямо передо мной на дорогу, я взмахнул тростью и ручкой поймал его за ноги. Он упал. Тогда я свистнул во всю мочь, прибежали наши ребята и отвели его куда следует.
   — Вышло бы очень неловко, — спокойно заметил отец Браун, — если бы это оказался какой-нибудь известный спортсмен.
   — Нет, он не спортсмен, — без улыбки отвечал Ашер. — Мы быстро выяснили, кто он такой. Впрочем, это я понял сразу, едва разглядел его в лунном свете.
   — Вы решили, что это сбежавший преступник, — простодушно сказал отец Браун, — потому что читали утром о побеге.
   — У меня были и более веские основания, — холодно ответил начальник тюрьмы. — Вряд ли стоит говорить о том, что и так очевидно: порядочные спортсмены не бегают по вспаханным полям и не продираются сквозь колючие изгороди. И уж подавно не стелются по земле, как провинившиеся собаки. Нет, опытный глаз приметил кое-что посущественнее: на бегуне была грубая и потрепанная одежда, и сидела она как-то слишком скверно. Когда я увидел в свете восходящей луны черный силуэт — огромный воротник горбом, длинные рукава болтаются, как у безрукого, мне сразу пришло в голову, что он сменил тюремную робу на платье сообщника и оно ему не впору. К тому же волосы у него не развевались на бегу, хотя дул довольно сильный ветер — значит, они были коротко острижены. Я вспомнил, что за этими полями и находится «Приют Пилигрима», для которого он, как вы помните, приберегал пулю. И пустил в ход свою трость.
   — Блистательный образец мгновенного умозаключения, — сказал отец Браун. — А вот был ли при нем карабин?
   Тут Ашер, расхаживавший по комнате, резко остановился, и потому священник добавил, как бы извиняясь:
   — Без винтовки, я слышал, от пули мало толку.
   — Карабина не было, — ответил его собеседник в некотором замешательстве. — Что ж, видно, у него изменились планы или что-то пошло не так. Вероятно, он бросил карабин по той же причине, по какой сменил одежду, — скажем, он пожалел, что оставил робу в крови убитого.
   — Что ж, это возможно, — проронил священник.
   — Ну, тут во всяком случае все ясно, — продолжал Ашер, занявшись какими-то бумагами. — Мы и так уже знаем — это он.
   — Откуда же? — пробормотал Браун.
   Грейвуд Ашер отбросил свои бумаги и снова взял газетные вырезки.
   — Хорошо, начнем сначала, — сказал он. — Видите, в этих двух заметках упоминается «Приют Пилигрима», усадьба миллионера Айртона Тодда. Фигура незаурядная — из тех, кто поднялся вверх по лестнице…
   — …оставив прежнее, вознесся вверх, — кивнул отец Браун. — Да, я понимаю. Вероятно, нефть?
   — Во всяком случае, — сказал Ашер, — Затейник Тодд совсем не случайно оказался в центре событий.
   Он опять потянулся перед камином и продолжал своим излюбленным тоном:
   — Начнем с того, что никакой тайны, собственно, и нет.
   Нет ничего таинственного, или даже странного, когда арестант угрожает владельцу богатой усадьбы. У нас народ не то, что в Англии, — это у вас богачу прощается богатство, если он швыряет деньги на больницы или лошадей. Затейник Тодд возвысился благодаря собственным способностям.
   Что ж, многие жертвы этих способностей не прочь отыграться хотя бы и с помощью ружья. У Тодда есть враги, о которых он понятия не имеет, например, уволенные рабочие или конторщики разоренных им компаний. Он — человек незаурядного ума и видная в обществе фигура, но у нас в стране у рабочих с хозяевами довольно напряженные отношения.
   Вот как обстоит дело, если считать, что Райян собирался в «Приюте Пилигрима» убить хозяина. Я так и полагал, пока новое маленькое открытие не пробудило во мне задремавший инстинкт детектива. Пристроив надежно своего пленника, я подобрал трость и пустился, не торопясь, по проселку; миновав два-три поворота, я оказался перед боковым входом во владения нашего миллионера, как раз неподалеку от озерца, или пруда, давшего название усадьбе. Это было часа два назад, около семи. Луна светила еще ярче, и длинные серебристые полосы лежали на поверхности таинственного озера, окруженного мрачными, болотистыми берегами, где, по преданию, наши прадеды топили ведьм.
   Подробностей легенды я не помню, но вы знаете, где это — к северу от усадьбы, ближе к пустоши; там растут два кривых, уродливых дерева, похожих на огромные сморчки. Так стоял я у подернутого туманом озера, когда мне показалось, будто от дома к берегу движется человек, но из-за темноты и расстояния я не был в этом уверен и уж подавно не различал подробностей. Кроме того, мое внимание вдруг привлекло нечто, происходившее гораздо ближе. Я спрятался за забором, от которого до огромного особняка, стоявшего боком ко мне, не больше двух сотен ярдов; к счастью, в заборе нашлись щели, словно нарочно для любопытного глаза. В темной громаде левого крыла открылась дверь, и на фоне освещенного проема возник силуэт закутанного во что-то человека. Человек наклонился вперед, очевидно, вглядываясь в темноту. Дверь закрылась, и стало видно, что неизвестный несет в руке фонарь, от которого на него падает слабый свет.
   Это была женщина в широкой и потрепанной шали, которую она накинула, вероятно, чтоб ее не узнали. Было что-то очень странное и в этой скрытности, и в скверной одежде — ведь женщина вышла из очень богатого дома. Она стала осторожно спускаться по изогнутой дорожке, а в полусотне ярдов от меня остановилась на дерновом уступе у воды и, подняв над головою фонарь, покачала им три раза, как бы подавая сигнал. Когда она взмахнула во второй раз, на лицо ее пал отблеск света — и я узнал ее. Она была неестественно бледна, шаль была явно чужая, приличная разве простолюдинке, но я уверен, что видел Эмму Тодд, дочь миллионера.
   По-прежнему таясь, она вернулась обратно, и дверь закрылась за нею. Я хотел было перелезть через забор, однако сообразил, что детективный пыл мой заходит слишком далеко, тогда как у меня и так все карты в руках. Я собирался уйти, но вдруг ночь огласилась шумом. Во втором или третьем этаже распахнулось окно, но сбоку, за углом дома, куда я заглянуть не мог. По темному саду разнесся жутко знакомый голос, он спрашивал, где лорд Гриффитс, которого не могли найти. Ошибиться я тоже не мог — много я слышал этот голос на политических собраниях и на совещаниях директоров: это был сам Айртон Тодд. К окнам внизу или к крыльцу подбежали люди, они отвечали ему, что лорд отправился к озеру час назад и с тех пор его не видели. Тогда Тодд взревел: «Тьфу, пропасть!» — и с силой захлопнул окно; я слышал, как он прогрохотал по лестнице в недрах дома. Вспомнив теперь о прежней, более благоразумной цели своей прогулки, я поспешил ретироваться и вернулся сюда часам к восьми.
   Теперь обратимся к той заметке о светской жизни, которая показалась вам столь безнадежно неинтересной. Если беглый преступник приберегал пулю не для Тодда, то, скорее всего, для лорда Гриффитса; и похоже, она попала по назначению. Не придумаешь лучше места для убийства, чем эти окрестности озера, где все, что упадет наземь, утопает в вязком иле. Итак, предположим, наш остриженный приятель собирался убить Гриффитса, а не Тодда. Однако, как я уже говорил, убить Тодда в Америке хотят многие, тогда как вряд ли здесь у кого-нибудь есть причины для убийства недавно приехавшего лорда, если не учитывать того, о чем упомянуто в газете, а именно — что лорд проявляет внимание к дочери миллионера. Так вот, наш подопечный, хотя он и дурно одет, — это ревнивый влюбленный.
   Я знаю, вас такая мысль покоробит, а то и насмешит, но это потому, что вы англичанин. Для вас это все равно как если бы дочь архиепископа Кентерберийского венчалась в церкви святого Георгия на Ганновер-сквер с досрочно освобожденным вором, подметающим улицы. Но вы не вполне понимаете, сколько энергии и честолюбия в наших самых выдающихся согражданах. Вам покажут благообразного седого человека, во фраке и с властными повадками, а потом вы узнаете, что он — один из столпов штата, и предположите в нем отпрыска достойного рода. Но вы ошибетесь. Буквально несколько лет назад он вполне мог обретаться в ночлежном доме или, что весьма вероятно, в тюрьме. Вы не учитываете нашу напористость и хватку. Многие из самых влиятельных граждан выдвинулись совсем недавно, да притом и немолодыми. Дочери исполнилось восемнадцать лет, когда папаша наконец сколотил капитал. Так что совсем не удивительно, если ее домогается какой-нибудь голодранец, или она его домогается, о чем можно догадаться по ее прогулке с фонарем. В таком случае рука, державшая фонарь, и рука, державшая винтовку, — это руки единомышленников. Сегодняшнее происшествие еще наделает шуму!
   — Так, — терпеливо вставил священник, — а что же вы делали дальше?
   — Вы, наверно, будете шокированы, — отвечал Грейвуд Ашер, — вам ведь не по нутру, если наука вмешивается в такие дела. Но мне даны широкие полномочия, и я еще расширяю их по своему усмотрению. Теперь представился прекрасный случай испытать ту психометрическую машину, о которой я вам говорил. Я убежден, что машина не соврет.
   — Машина и не может соврать, — заметил отец Браун, — так же, как сказать правду.
   — На этот раз сказала, как вы сейчас убедитесь, — продолжал Ашер без колебания. — Я усадил субъекта в нелепом балахоне в удобное кресло и стал писать слова мелом на доске. Машина просто отмечала, какой у него пульс, а я наблюдал за ним. Хитрость тут в том, что среди слов, подбираемых по тому или иному принципу, вставляется — причем совершенно естественно — какое-то слово, связанное с предполагаемым преступлением. Я написал «цапля», потом «орел» и «сова», а затем «гриф», и тогда испытуемый заволновался. Я приписал еще одно «ф», и стрелка прибора прямо взбесилась. Кто бы еще во всей нашей Республике так забеспокоился при имени только что приехавшего англичанина, как не его убийца? Разве не лучше такое показание, чем бестолковая болтовня свидетелей? Показание совершенной машины!
   — Вы все забываете, — проронил его собеседник, — что совершенной машиной, хочешь — не хочешь, управляет несовершенная машина.
   — Это какая же?
   — Да человек, — сказал отец Браун. — Он — самая несовершенная из всех известных мне машин. Не примите, ради Бога, это на свой счет, но вы сказали, что наблюдали за испытуемым. Откуда вы знаете, правильно ли вы толковали его поведение? Вы говорите, что слова должны сочетаться естественным образом, но откуда вы знаете, что вам это удалось? Кто докажет, что вы-то сами не были сильно взволнованы? Ведь за вашим пульсом не следила никакая машина.
   — Да сказано вам, — воскликнул американец в крайнем возбуждении, — я был холоден, как огурец.
   — И преступник может быть холоден, — улыбнулся отец Браун, — почти так же холоден, как вы.
   — Ну, а этот не был, — раздраженно отбрасывая бумаги, возразил Ашер.
   — Простите, — продолжал священник, — мне кажется, тут следует подумать. Если вы по его поведению могли видеть, какое из слов опасно для него, разве не мог он видеть этого по вашему поведению, когда вы писали это слово?
   Мне бы потребовалось что-нибудь повесомее слов, чтобы решать вопрос о жизни и смерти.
   Ашер хлопнул по столу и поднялся с каким-то свирепо-торжествующим видом.
   — Именно это, — заявил он, — я вам сейчас и представлю. Я применил машину, собираясь проверить ее показания иным путем, и машина оказалась права.
   Он помолчал немного и уже спокойнее продолжал:
   — Видите ли, покамест я хотел только провести научный эксперимент. Против этого человека не было, собственно, никаких улик. Одежда сидела на нем плохо, но сама по себе выглядела много приличнее, чем носят у нас в низших слоях общества, к которым он явно принадлежал. Да вообще, если не считать грязи, приставшей, когда он бежал по вспаханным полям и продирался сквозь колючие изгороди, он казался довольно чистым. Конечно, и это могло указывать на то, что он недавно бежал из тюрьмы, но мне подумалось о гордых бедняках и о том, как нелегко им сохранять благопристойность. Да и держался он в точности как они, с достоинством, лишних слов не говорил, и так же, как они, словно скрывал глубоко в душе обиду. Он заявил, что знать не знает о преступлении и в толк не возьмет, о чем речь.
   Казалось, он лишь ждет с угрюмым нетерпением, когда победит здравый смысл и кончится эта нелепая история. Он настойчиво спрашивал, нельзя ли ему вызвать по телефону адвоката, который много лет назад помог ему в деловом конфликте. И во всех отношениях он вел себя так, как должен вести себя невиновный. Против него не говорило абсолютно ничего, кроме тоненькой стрелки прибора, отметившего перемену в ритме его пульса.
   Таким образом, мы подвергли машину испытанию, и она вышла из него с честью. Я повел задержанного по коридору, где ожидало допроса множество всякого народа. Видимо, он уже более или менее был готов сдаться — он обернулся ко мне и тихо сказал: «Ох, больше не могу. Если уж вам надо все обо мне знать…». В этот момент одна из бедно одетых женщин вскочила и пронзительно закричала, указывая на него пальцем. Ее костлявый палец прицелился в него, как пистолет, и каждый слог был отчетлив, как удар часов.
   — Дурманщик Девис! — крикнула она. — Они взяли Дурманщика Девиса!
   В унылой толпе, состоявшей преимущественно из воровок и уличных женщин, человек двадцать повернулись к нам, и лица их засветились жестокой радостью. Если б я никогда и не слышал о Дурманщике Девисе, то уже по гримасе Оскара Райяна мне стало бы ясно, что так его и зовут. Удивляйтесь — не удивляйтесь, а я кое-что знаю. Дурманщик Девис — один из самых отвратительных, растленных преступников, с какими только доводилось иметь дело нашей полиции. Как нам доподлинно известно, он убивал и раньше, задолго до своего недавнего подвига. За эти преступления его так ни разу и не удалось привлечь и, самое забавное, именно потому, что убийства он совершал точно таким же образом, как и обделывал свои более безобидные делишки, за которые привлекался довольно часто. Он был видный собой, галантен — таким он, собственно, и остался, — и вот обхаживал официанток и продавщиц, облегчая их кошельки. Однако он на этом не останавливался: девушек находили в обмороке, он подмешивал наркотики в сигареты или в сласти. Потом одна девушка погибла, но злой умысел не был доказан, и, что существеннее, не удалось разыскать его самого. Теперь он, по слухам, опять где-то появился, на сей раз — в противоположной роли: не берет деньги, а дает в рост, но по-прежнему обирает бедных вдовушек, которых пленяет внешностью и обхождением, с прежним, печальным для них исходом. Таков ваш безвинный страдалец, таков его почтенный послужной список. К тому же, четверо преступников и три надзирателя опознали его и все подтвердили.
   — Ну-с, что вы теперь скажете о моей машине? Не она ли изобличила его? А может, мы с той женщиной оказали ему услугу?
   — Конечно! — ответил отец Браун, подымаясь и неловко встряхиваясь. — И я скажу вам, какую. Вы спасли его от электрического стула. Вряд ли можно осудить Дурманщика Девиса на основании давнишней туманной истории. А каторжник, который убил часового, остался, судя по всему, на свободе. В этом преступлении по крайней мере мистер Девис не повинен.
   — Это еще как? — изумился Ашер. — Как это он не повинен?
   — Господи помилуй! — вскричал флегматичный священник. — Да потому, что он повинен в тех, других преступлениях! Диву даюсь, из чего сделаны люди! По-вашему, человек может быть скопищем всех грехов сразу. Вы рассуждаете так, точно сегодняшний скряга назавтра окажется мотом. Вы говорите, что этот человек годами обманывал беззащитных женщин и прикарманивал их гроши, что он использовал в лучшем случае наркотик, а в худшем — яд, что он заделался ростовщиком последнего разбора и тихо-мирно грабит бедняков. Приходится принять все на веру, но если это так, я вам скажу, чего он просто не мог сделать. Он не мог взять приступом тюремную стену, усаженную шипами и с вооруженным часовым наверху. Он не мог своей рукой сделать на стене надпись, удостоверяющую, что часового убил он. Он не стал бы задерживаться, чтобы в оправдание себе заявить о самозащите. Он не уверял бы, что у него не было ничего против стражника. Он не сообщил бы, что собирается навестить с ружьем такой-то дом. Он не написал бы своих инициалов человеческой кровью. Боже праведный!
   Неужели вы не видите? Тут же совсем иной нрав, и в добром, и в дурном! Ничего не скажешь, далеко мне до вас — у вас, как видно, нет никаких пороков.
   Ошеломленный американец открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь его кабинета заходила ходуном от громких, бесцеремонных ударов, каких он не мог бы и вообразить.
   Потом дверь распахнулась. Секундой раньше Грейвуд Ашер склонился к мысли, что отец Браун сошел с ума. Секундой позднее он засомневался, не помешался ли он сам. В кабинет ворвался человек в самых отвратительных лохмотьях. Засаленную фетровую шляпу он и не подумал снять; потертые зеленые поля были заломлены сбоку. Глаза горели тигриной яростью, лица было почти не видно — его скрывали затрепанный красный шарф и спутанные бакенбарды, сквозь которые едва пробивался нос. Мистер Ашер тешил свою гордыню тем, что знает в своем штате самую неотесанную публику, однако такую гнусную личность он видел впервые. И уж подавно за всю его ученую, почтенную жизнь субъект вроде этого не заговаривал с ним первым.
   — Слушай, Ашер! — закричал неизвестный. — Этак не пойдет. Со мной в прятки не играй. Я тебе кто? Моих гостей не трожь, а то я прихлопну твой цирк. Давай его сейчас сюда, а то пожалеешь. Помни, с кем говоришь.
   Ашер взирал на скандалиста с изумлением, вытеснившим все другие чувства. Видимо, от потрясения он потерял и слух. Наконец он протянул руку и неистово задергал колокольчик. Громкий и резкий звонок еще не затих, когда раздался мягкий, но вполне отчетливый голос отца Брауна.
   — У меня есть предположение, — проговорил он, — только и сам не знаю, как выразиться. Я этого господина не знаю, но… но, мне кажется, я его знаю. А вот вы-то его знаете, очень хорошо знаете — но, собственно говоря, не знаете совсем. Да, конечно, звучит странновато.
   — Господи, мир перевернулся! — сказал Ашер, откинувшись на спинку кресла.
   — Эй, ты! — крикнул человек в красном шарфе и стукнул по столу; но в его голосе, хотя от него дрожали стены, зазвучала мягкая, увещевающая нотка. — Я ж без дураков. Мне только надо…
   — Да кто вы такой?! — возопил Ашер, внезапно выпрямляясь.
   — Полагаю, что перед нами мистер Тодд, — сказал священник и взял со стола газетную вырезку. — Вы невнимательны к светской хронике, — заметил он и принялся монотонно читать: — «…выдумка… скрывается… так… в золотых душах неунывающих отцов города. Публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна». Сегодня вечером в усадьбе «Приют Пилигрима» был большой «Трущобный обед». Исчез один из гостей. Мистер Айртон Тодд — хороший хозяин, он поспешил ему на выручку, не тратя даже времени, чтобы снять маскарадный костюм, и догадался поискать его здесь.
   — Кто же тогда этот гость?
   — Человек в смешном, мешковатом платье, который бежал через поле, когда попался вам на глаза. Может быть, вам стоит прямо спросить его? Наверное, ему не терпится вернуться к своему шампанскому, хотя он и покинул его, не мешкая, едва увидел каторжника с карабином.
   — Да вы серьезно… — заговорил было Ашер.
   — Помните, мистер Ашер, — спокойно сказал отец Браун, — вы утверждали, что машина не может ошибиться? Она и не ошиблась. Ошиблась другая машина — та машина, которая приводила ее в действие. Вы полагали, что ваш оборванец занервничал при имени лорда Гриффитса потому, что он его убил. На самом же деле он нервничал потому, что он сам — лорд Гриффитс.
   — Какого же черта он так и не сказал? — удивился Ашер.
   — Он считал, что паническое бегство и арест мало пристали аристократу, — отвечал священник, — и хотел скрыть свое имя. Потом он решил было назвать себя, — отец Браун опустил глаза и стал глядеть на свои ботинки, — однако женщина произнесла другое его имя.
   Грейвуд Ашер был бледен, как мел.
   — Что, по-вашему, — выговорил он, — лорд Гриффитс и есть Дурманщик Девис? Вы в своем уме?
   Священник взглянул на него вполне серьезно, но лицо его было загадочно и непроницаемо.
   — Ну, об этом не мне судить, — сказал он. — Выводы делайте сами. У вас там в газетке сказано, что титул он получил недавно — но газеты так недостоверны. Там говорится, что он в юности жил в Штатах — однако многое в статье звучит как-то удивительно. Конечно, и Девис, и Гриффитс — изрядные трусы, но разве нет на свете других трусов? Нет, оставим мое мнение в стороне. Только вот что, — продолжал он мягко и задумчиво, — вы, американцы, все-таки скромничаете. Вы идеализируете английскую аристократию, причем даже в том, что приписываете ей особый аристократизм. Вам покажут благообразного англичанина во фраке, скажут, что он заседает в Палате лордов, и вы предположите в нем отпрыска достойного рода. Вы не учитываете английской напористости и хватки. Многие из самых влиятельных вельмож возвысились не только недавно, но и…
   — Довольно! — вскрикнул Грейвуд Ашер, мучительно стискивая худую руку, когда по лицу отца Брауна скользнула улыбка.
   — Ладно болтать с этим малохольным! — рявкнул Тодд. — Пошли! Где мой друг?
   На следующее утро в кабинете Ашера снова появился тихий отец Браун; он принес новую газетную вырезку.
   — Похоже, вы не очень-то жалуете светскую хронику, — сказал он, — но тут есть кое-что для вас.
   Ашер прочел шапку: «Заблудившиеся гости Затейника Тодда», под которой было написано:
   «Вчера вечером у гаража Уилкинсона приключился забавный случай. Уличные зеваки привлекли внимание полицейского к человеку в тюремной одежде, который преспокойно садился за руль первоклассного паккарда. С ним была девушка, закутанная в изодранную шаль. Когда полицейский вмешался, девушка откинула шаль, и все узнали дочь миллионера Тодда; она только что покинула „Трущобный обед“ в отцовской усадьбе, где все самые избранные гости щеголяли в рубищах. Она и ее спутник, переодетый каторжником, просто собрались совершить автомобильную прогулку».
   К этой заметке была приложена вырезка из газеты, вышедшей немного позднее; заголовок гласил: «Сенсационный побег дочери миллиардера с беглым преступником». И ниже:
   «Она устроила костюмированный вечер. Теперь они скрылись…».
   Мистер Грейвуд Ашер поднял глаза, но отца Брауна уже не было в комнате.

Гилберт Кийт Честертон
ОШИБКА МАШИНЫ

Однажды под вечер Фламбо и его друг священник сидели в Темпл-гарденс, и то ли из-за соседства адвокатских контор, то ли по какой иной причине, речь у них зашла о законности в судопроизводстве. Сперва они говорили о злоупотреблениях при перекрестном допросе, затем — о древнеримских и средневековых пытках, о французских следователях и, наконец, об американских допросах третьей степени.

— Я недавно читал, — сказал Фламбо, — об этом новом психометрическом методе, о котором столько разговоров, особенно в Америке. Ну, вы знаете: на запястье укрепляют особое устройство и следят, как бьется сердце при произнесении тех или иных слов. Какого вы об этом мнения?

— Что же, — ответил отец Браун, — это интересно. Знаете, в средние века считали, что раны на теле убитого кровоточат, если к нему прикоснется убийца.

— Неужели, по-вашему, — удивился его друг, — эти методы равно достоверны?

— По-моему, они равно недостоверны, — ответил Браун. — И у живых, и у мертвых кровь течет или не течет по самым разным причинам. Да пусть она что угодно вытворяет, пусть потечет хоть вверх по Монблану — я все равно не пролью человеческую кровь по такой причине.

— Однако же, — возразил Фламбо, — этот метод одобрили виднейшие американские ученые.

— Ученые так сентиментальны! — воскликнул отец Браун. — Американские — и подавно! Кому, кроме янки, придет в голову строить доказательства на биении сердца?

Они чувствительны, как тот простак, который думает, что женщина в него влюблена, если она краснеет. Гадание по крови, по кровообращению, открытому бессмертным Гарвеем, — дело пустое.

— Однако, — настаивал Фламбо, — этот признак на что-то же указывает!

— Палка тоже на что-то указывает, — отвечал его собеседник, — и все же она может подвести, другой-то ее конец указывает в другую сторону. Все зависит от того, каким концом держать палку. Я когда-то видел такой эксперимент и теперь настроен недоверчиво.

И он поведал историю своего разочарования.

Это произошло лет двадцать назад, когда отец Браун был духовным пастырем своих единоверцев в одной из чикагских тюрем, ирландское население которой проявляло не меньшую способность к покаянию, чем к преступлению, так что без дела он не оставался. Начальником тюрьмы был отставной сыщик по имени Грейвуд Ашер, тощий и вежливый философ в американском стиле, у которого суровое выражение иногда, как-то вдруг, сменялось виноватым. К отцу Брауну он относился с несколько снисходительной симпатией, и тот симпатизировал ему, впрочем, не одобряя его теорий. Теории эти были до крайности сложны, и Ашер исповедовал их с крайней простотой.

Как-то вечером он послал за священником. Тот, по своему обыкновению, молча уселся перед столом, заваленным бумагами, и ждал, пока Ашер отыщет среди бумаг газетную вырезку, а потом сосредоточенно прочитал ее. Это была статья в одной из самых чувствительных и бойких газет, и в ней сообщалось вот что:

«Самый блестящий вдовец нашего общества решил опять закатить умопомрачительный вечер. Все наши избранные граждане, конечно, припомнят „Парад младенцев“, который Затейник Тодд устроил в своем роскошном доме на Пруду Пилигрима, когда многие наши дебютантки резвились, как козочки. А каким элегантным, неподражаемым, щедрым был банкет за год перед тем! Мы имеем в виду „Обед каннибалов“, во время которого подавались сласти, приготовленные в виде рук и ног, и наши превосходные остроумцы то и дело предлагали друг другу кусочек ближнего. Новая выдумка мистера Тодда пока скрывается в его молчаливом уме, да еще, может быть, в золотых душах неунывающих отцов города, но публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна. Если это правда, то тем более пикантно, что радушный Тодд принимает сейчас у себя лорда Гриффитса, знаменитого путешественника и чистокровного аристократа, буквально только что из-под сени английских дубов. Лорд Гриффитс пустился в свои путешествия еще до того, как получил свой древний титул. В молодости он жил в нашей Республике, и в обществе есть слушок, что он вернулся неспроста. Мисс Эмма Тодд — девушка утонченная, родом из Нью-Йорка, да еще унаследует доход почти в миллиард двести долларов».

— Ну как? — спросил Ашер. — Интересная заметка?

— Просто не знаю, что и сказать, — ответил отец Браун. — Я и вообразить не могу ничего менее интересного. Не пойму, чем бы она могла привлечь ваше внимание… Разве только Республика ваша в праведном гневе не решила казнить журналистов за такой слог.

— Так, — сухо молвил мистер Ашер, передавая священнику другую газетную вырезку. — А что вы скажете об этом?

Шапка была: «Страшное убийство тюремного стражника. Бежал заключенный», а статья — такая:

«Сегодня утром перед самым рассветом каторжная тюрьма города Секуаха в нашем штате огласилась криком о помощи. Представители власти, поспешившие на крик, обнаружили труп караульного, чей пост находился на верху северной стены, настолько неприступной, что ее всегда охранял один человек. Несчастный часовой, однако, был сброшен с высокой стены, череп его размозжен тупым орудием, а карабин исчез. Дальнейшее расследование выявило, что одна из камер пуста; в ней содержался некий мерзкий субъект, назвавшийся Оскаром Райяном. Он был задержан за какой-то довольно незначительный проступок, но производил впечатление человека с темным прошлым и угрожающим будущим. Позднее, когда совсем рассвело, оказалось, что на стене рядом с телом убийца оставил короткую надпись, очевидно, сделанную пальцем, смоченным в крови: „Я защищался. Он был вооружен. Я не хотел его убить. Моя пуля для „Приюта Пилигрима“. О.Р.“. Какое дьявольское коварство и какая дикая ярость! Броситься на штурм такой стены, да еще с вооруженным часовым наверху!»

— Что ж, стиль уже получше, — весело заметил священник. — Но мне все же неясно, чего вы от меня ждете. Представляю, как бы я выглядел, пустившись на своих коротких ногах в погоню за дюжим головорезом. Его и вообще вряд ли найдешь. Тюрьма в тридцати милях отсюда. Местность эта пустынна, изрыта оврагами, а за Секуахом и вообще ничейная земля до самых прерий. Наверное, туда он и подался.

Там он может спрятаться в любой яме, на любом дереве.

— Он не в яме, — сказал тут начальник тюрьмы, — и не на дереве.

— Откуда вы знаете? — озадаченно спросил отец Браун.

— Хотите поговорить с ним? — осведомился Ашер.

Простодушные круглые глаза священника широко раскрылись.

— Как, он здесь? — воскликнул он. — Неужели ваши люди уже поймали его?

— Я сам его поймал, — с расстановкой произнес американец, лениво вытягивая длинные ноги поближе к огню. — Я поймал его загнутой ручкой трости. Да-да, не удивляйтесь.

Понимаете, я иногда люблю отвлечься от дел и прогуляться по окрестным полям. Так вот, сегодня, в конце дня, шел я между темными изгородями из кустарника, за которыми простирались рыхлые пашни. Всходила молодая луна и светила на дорогу. В ее серебряном свете я увидел, что по полю, мне наперерез, бежит, пригнувшись, человек. Он, по-видимому, уже здорово устал, но пронизал густую изгородь, будто паутинку, или же — поскольку жесткие ветви упирались и ломались, как штыки, — будто он сам из камня. Когда он выскочил прямо передо мной на дорогу, я взмахнул тростью и ручкой поймал его за ноги. Он упал. Тогда я свистнул во всю мочь, прибежали наши ребята и отвели его куда следует.

— Вышло бы очень неловко, — спокойно заметил отец Браун, — если бы это оказался какой-нибудь известный спортсмен.

— Нет, он не спортсмен, — без улыбки отвечал Ашер. — Мы быстро выяснили, кто он такой. Впрочем, это я понял сразу, едва разглядел его в лунном свете.

— Вы решили, что это сбежавший преступник, — простодушно сказал отец Браун, — потому что читали утром о побеге.

— У меня были и более веские основания, — холодно ответил начальник тюрьмы. — Вряд ли стоит говорить о том, что и так очевидно: порядочные спортсмены не бегают по вспаханным полям и не продираются сквозь колючие изгороди. И уж подавно не стелются по земле, как провинившиеся собаки. Нет, опытный глаз приметил кое-что посущественнее: на бегуне была грубая и потрепанная одежда, и сидела она как-то слишком скверно. Когда я увидел в свете восходящей луны черный силуэт — огромный воротник горбом, длинные рукава болтаются, как у безрукого, мне сразу пришло в голову, что он сменил тюремную робу на платье сообщника и оно ему не впору. К тому же волосы у него не развевались на бегу, хотя дул довольно сильный ветер — значит, они были коротко острижены. Я вспомнил, что за этими полями и находится «Приют Пилигрима», для которого он, как вы помните, приберегал пулю. И пустил в ход свою трость.

— Блистательный образец мгновенного умозаключения, — сказал отец Браун. — А вот был ли при нем карабин?

Тут Ашер, расхаживавший по комнате, резко остановился, и потому священник добавил, как бы извиняясь:

— Без винтовки, я слышал, от пули мало толку.

— Карабина не было, — ответил его собеседник в некотором замешательстве. — Что ж, видно, у него изменились планы или что-то пошло не так. Вероятно, он бросил карабин по той же причине, по какой сменил одежду, — скажем, он пожалел, что оставил робу в крови убитого.

— Что ж, это возможно, — проронил священник.

— Ну, тут во всяком случае все ясно, — продолжал Ашер, занявшись какими-то бумагами. — Мы и так уже знаем — это он.

— Откуда же? — пробормотал Браун.

Грейвуд Ашер отбросил свои бумаги и снова взял газетные вырезки.

— Хорошо, начнем сначала, — сказал он. — Видите, в этих двух заметках упоминается «Приют Пилигрима», усадьба миллионера Айртона Тодда. Фигура незаурядная — из тех, кто поднялся вверх по лестнице…

— …оставив прежнее, вознесся вверх, — кивнул отец Браун. — Да, я понимаю. Вероятно, нефть?

— Во всяком случае, — сказал Ашер, — Затейник Тодд совсем не случайно оказался в центре событий.

Он опять потянулся перед камином и продолжал своим излюбленным тоном:

— Начнем с того, что никакой тайны, собственно, и нет.

Нет ничего таинственного, или даже странного, когда арестант угрожает владельцу богатой усадьбы. У нас народ не то, что в Англии, — это у вас богачу прощается богатство, если он швыряет деньги на больницы или лошадей. Затейник Тодд возвысился благодаря собственным способностям.

Что ж, многие жертвы этих способностей не прочь отыграться хотя бы и с помощью ружья. У Тодда есть враги, о которых он понятия не имеет, например, уволенные рабочие или конторщики разоренных им компаний. Он — человек незаурядного ума и видная в обществе фигура, но у нас в стране у рабочих с хозяевами довольно напряженные отношения.

Вот как обстоит дело, если считать, что Райян собирался в «Приюте Пилигрима» убить хозяина. Я так и полагал, пока новое маленькое открытие не пробудило во мне задремавший инстинкт детектива. Пристроив надежно своего пленника, я подобрал трость и пустился, не торопясь, по проселку; миновав два-три поворота, я оказался перед боковым входом во владения нашего миллионера, как раз неподалеку от озерца, или пруда, давшего название усадьбе. Это было часа два назад, около семи. Луна светила еще ярче, и длинные серебристые полосы лежали на поверхности таинственного озера, окруженного мрачными, болотистыми берегами, где, по преданию, наши прадеды топили ведьм.

Подробностей легенды я не помню, но вы знаете, где это — к северу от усадьбы, ближе к пустоши; там растут два кривых, уродливых дерева, похожих на огромные сморчки. Так стоял я у подернутого туманом озера, когда мне показалось, будто от дома к берегу движется человек, но из-за темноты и расстояния я не был в этом уверен и уж подавно не различал подробностей. Кроме того, мое внимание вдруг привлекло нечто, происходившее гораздо ближе. Я спрятался за забором, от которого до огромного особняка, стоявшего боком ко мне, не больше двух сотен ярдов; к счастью, в заборе нашлись щели, словно нарочно для любопытного глаза. В темной громаде левого крыла открылась дверь, и на фоне освещенного проема возник силуэт закутанного во что-то человека. Человек наклонился вперед, очевидно, вглядываясь в темноту. Дверь закрылась, и стало видно, что неизвестный несет в руке фонарь, от которого на него падает слабый свет.

Это была женщина в широкой и потрепанной шали, которую она накинула, вероятно, чтоб ее не узнали. Было что-то очень странное и в этой скрытности, и в скверной одежде — ведь женщина вышла из очень богатого дома. Она стала осторожно спускаться по изогнутой дорожке, а в полусотне ярдов от меня остановилась на дерновом уступе у воды и, подняв над головою фонарь, покачала им три раза, как бы подавая сигнал. Когда она взмахнула во второй раз, на лицо ее пал отблеск света — и я узнал ее. Она была неестественно бледна, шаль была явно чужая, приличная разве простолюдинке, но я уверен, что видел Эмму Тодд, дочь миллионера.

По-прежнему таясь, она вернулась обратно, и дверь закрылась за нею. Я хотел было перелезть через забор, однако сообразил, что детективный пыл мой заходит слишком далеко, тогда как у меня и так все карты в руках. Я собирался уйти, но вдруг ночь огласилась шумом. Во втором или третьем этаже распахнулось окно, но сбоку, за углом дома, куда я заглянуть не мог. По темному саду разнесся жутко знакомый голос, он спрашивал, где лорд Гриффитс, которого не могли найти. Ошибиться я тоже не мог — много я слышал этот голос на политических собраниях и на совещаниях директоров: это был сам Айртон Тодд. К окнам внизу или к крыльцу подбежали люди, они отвечали ему, что лорд отправился к озеру час назад и с тех пор его не видели. Тогда Тодд взревел: «Тьфу, пропасть!» — и с силой захлопнул окно; я слышал, как он прогрохотал по лестнице в недрах дома. Вспомнив теперь о прежней, более благоразумной цели своей прогулки, я поспешил ретироваться и вернулся сюда часам к восьми.

Теперь обратимся к той заметке о светской жизни, которая показалась вам столь безнадежно неинтересной. Если беглый преступник приберегал пулю не для Тодда, то, скорее всего, для лорда Гриффитса; и похоже, она попала по назначению. Не придумаешь лучше места для убийства, чем эти окрестности озера, где все, что упадет наземь, утопает в вязком иле. Итак, предположим, наш остриженный приятель собирался убить Гриффитса, а не Тодда. Однако, как я уже говорил, убить Тодда в Америке хотят многие, тогда как вряд ли здесь у кого-нибудь есть причины для убийства недавно приехавшего лорда, если не учитывать того, о чем упомянуто в газете, а именно — что лорд проявляет внимание к дочери миллионера. Так вот, наш подопечный, хотя он и дурно одет, — это ревнивый влюбленный.

Я знаю, вас такая мысль покоробит, а то и насмешит, но это потому, что вы англичанин. Для вас это все равно как если бы дочь архиепископа Кентерберийского венчалась в церкви святого Георгия на Ганновер-сквер с досрочно освобожденным вором, подметающим улицы. Но вы не вполне понимаете, сколько энергии и честолюбия в наших самых выдающихся согражданах. Вам покажут благообразного седого человека, во фраке и с властными повадками, а потом вы узнаете, что он — один из столпов штата, и предположите в нем отпрыска достойного рода. Но вы ошибетесь. Буквально несколько лет назад он вполне мог обретаться в ночлежном доме или, что весьма вероятно, в тюрьме. Вы не учитываете нашу напористость и хватку. Многие из самых влиятельных граждан выдвинулись совсем недавно, да притом и немолодыми. Дочери исполнилось восемнадцать лет, когда папаша наконец сколотил капитал. Так что совсем не удивительно, если ее домогается какой-нибудь голодранец, или она его домогается, о чем можно догадаться по ее прогулке с фонарем. В таком случае рука, державшая фонарь, и рука, державшая винтовку, — это руки единомышленников. Сегодняшнее происшествие еще наделает шуму!

— Так, — терпеливо вставил священник, — а что же вы делали дальше?

— Вы, наверно, будете шокированы, — отвечал Грейвуд Ашер, — вам ведь не по нутру, если наука вмешивается в такие дела. Но мне даны широкие полномочия, и я еще расширяю их по своему усмотрению. Теперь представился прекрасный случай испытать ту психометрическую машину, о которой я вам говорил. Я убежден, что машина не соврет.

— Машина и не может соврать, — заметил отец Браун, — так же, как сказать правду.

— На этот раз сказала, как вы сейчас убедитесь, — продолжал Ашер без колебания. — Я усадил субъекта в нелепом балахоне в удобное кресло и стал писать слова мелом на доске. Машина просто отмечала, какой у него пульс, а я наблюдал за ним. Хитрость тут в том, что среди слов, подбираемых по тому или иному принципу, вставляется — причем совершенно естественно — какое-то слово, связанное с предполагаемым преступлением. Я написал «цапля», потом «орел» и «сова», а затем «гриф», и тогда испытуемый заволновался. Я приписал еще одно «ф», и стрелка прибора прямо взбесилась. Кто бы еще во всей нашей Республике так забеспокоился при имени только что приехавшего англичанина, как не его убийца? Разве не лучше такое показание, чем бестолковая болтовня свидетелей? Показание совершенной машины!

— Вы все забываете, — проронил его собеседник, — что совершенной машиной, хочешь — не хочешь, управляет несовершенная машина.

— Это какая же?

— Да человек, — сказал отец Браун. — Он — самая несовершенная из всех известных мне машин. Не примите, ради Бога, это на свой счет, но вы сказали, что наблюдали за испытуемым. Откуда вы знаете, правильно ли вы толковали его поведение? Вы говорите, что слова должны сочетаться естественным образом, но откуда вы знаете, что вам это удалось? Кто докажет, что вы-то сами не были сильно взволнованы? Ведь за вашим пульсом не следила никакая машина.

— Да сказано вам, — воскликнул американец в крайнем возбуждении, — я был холоден, как огурец.

— И преступник может быть холоден, — улыбнулся отец Браун, — почти так же холоден, как вы.

— Ну, а этот не был, — раздраженно отбрасывая бумаги, возразил Ашер.

— Простите, — продолжал священник, — мне кажется, тут следует подумать. Если вы по его поведению могли видеть, какое из слов опасно для него, разве не мог он видеть этого по вашему поведению, когда вы писали это слово?

Мне бы потребовалось что-нибудь повесомее слов, чтобы решать вопрос о жизни и смерти.

Ашер хлопнул по столу и поднялся с каким-то свирепо-торжествующим видом.

— Именно это, — заявил он, — я вам сейчас и представлю. Я применил машину, собираясь проверить ее показания иным путем, и машина оказалась права.

Он помолчал немного и уже спокойнее продолжал:

— Видите ли, покамест я хотел только провести научный эксперимент. Против этого человека не было, собственно, никаких улик. Одежда сидела на нем плохо, но сама по себе выглядела много приличнее, чем носят у нас в низших слоях общества, к которым он явно принадлежал. Да вообще, если не считать грязи, приставшей, когда он бежал по вспаханным полям и продирался сквозь колючие изгороди, он казался довольно чистым. Конечно, и это могло указывать на то, что он недавно бежал из тюрьмы, но мне подумалось о гордых бедняках и о том, как нелегко им сохранять благопристойность. Да и держался он в точности как они, с достоинством, лишних слов не говорил, и так же, как они, словно скрывал глубоко в душе обиду. Он заявил, что знать не знает о преступлении и в толк не возьмет, о чем речь.

Казалось, он лишь ждет с угрюмым нетерпением, когда победит здравый смысл и кончится эта нелепая история. Он настойчиво спрашивал, нельзя ли ему вызвать по телефону адвоката, который много лет назад помог ему в деловом конфликте. И во всех отношениях он вел себя так, как должен вести себя невиновный. Против него не говорило абсолютно ничего, кроме тоненькой стрелки прибора, отметившего перемену в ритме его пульса.

Таким образом, мы подвергли машину испытанию, и она вышла из него с честью. Я повел задержанного по коридору, где ожидало допроса множество всякого народа. Видимо, он уже более или менее был готов сдаться — он обернулся ко мне и тихо сказал: «Ох, больше не могу. Если уж вам надо все обо мне знать…». В этот момент одна из бедно одетых женщин вскочила и пронзительно закричала, указывая на него пальцем. Ее костлявый палец прицелился в него, как пистолет, и каждый слог был отчетлив, как удар часов.

— Дурманщик Девис! — крикнула она. — Они взяли Дурманщика Девиса!

В унылой толпе, состоявшей преимущественно из воровок и уличных женщин, человек двадцать повернулись к нам, и лица их засветились жестокой радостью. Если б я никогда и не слышал о Дурманщике Девисе, то уже по гримасе Оскара Райяна мне стало бы ясно, что так его и зовут. Удивляйтесь — не удивляйтесь, а я кое-что знаю. Дурманщик Девис — один из самых отвратительных, растленных преступников, с какими только доводилось иметь дело нашей полиции. Как нам доподлинно известно, он убивал и раньше, задолго до своего недавнего подвига. За эти преступления его так ни разу и не удалось привлечь и, самое забавное, именно потому, что убийства он совершал точно таким же образом, как и обделывал свои более безобидные делишки, за которые привлекался довольно часто. Он был видный собой, галантен — таким он, собственно, и остался, — и вот обхаживал официанток и продавщиц, облегчая их кошельки. Однако он на этом не останавливался: девушек находили в обмороке, он подмешивал наркотики в сигареты или в сласти. Потом одна девушка погибла, но злой умысел не был доказан, и, что существеннее, не удалось разыскать его самого. Теперь он, по слухам, опять где-то появился, на сей раз — в противоположной роли: не берет деньги, а дает в рост, но по-прежнему обирает бедных вдовушек, которых пленяет внешностью и обхождением, с прежним, печальным для них исходом. Таков ваш безвинный страдалец, таков его почтенный послужной список. К тому же, четверо преступников и три надзирателя опознали его и все подтвердили.

— Ну-с, что вы теперь скажете о моей машине? Не она ли изобличила его? А может, мы с той женщиной оказали ему услугу?

— Конечно! — ответил отец Браун, подымаясь и неловко встряхиваясь. — И я скажу вам, какую. Вы спасли его от электрического стула. Вряд ли можно осудить Дурманщика Девиса на основании давнишней туманной истории. А каторжник, который убил часового, остался, судя по всему, на свободе. В этом преступлении по крайней мере мистер Девис не повинен.

— Это еще как? — изумился Ашер. — Как это он не повинен?

— Господи помилуй! — вскричал флегматичный священник. — Да потому, что он повинен в тех, других преступлениях! Диву даюсь, из чего сделаны люди! По-вашему, человек может быть скопищем всех грехов сразу. Вы рассуждаете так, точно сегодняшний скряга назавтра окажется мотом. Вы говорите, что этот человек годами обманывал беззащитных женщин и прикарманивал их гроши, что он использовал в лучшем случае наркотик, а в худшем — яд, что он заделался ростовщиком последнего разбора и тихо-мирно грабит бедняков. Приходится принять все на веру, но если это так, я вам скажу, чего он просто не мог сделать. Он не мог взять приступом тюремную стену, усаженную шипами и с вооруженным часовым наверху. Он не мог своей рукой сделать на стене надпись, удостоверяющую, что часового убил он. Он не стал бы задерживаться, чтобы в оправдание себе заявить о самозащите. Он не уверял бы, что у него не было ничего против стражника. Он не сообщил бы, что собирается навестить с ружьем такой-то дом. Он не написал бы своих инициалов человеческой кровью. Боже праведный!

Неужели вы не видите? Тут же совсем иной нрав, и в добром, и в дурном! Ничего не скажешь, далеко мне до вас — у вас, как видно, нет никаких пороков.

Ошеломленный американец открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь его кабинета заходила ходуном от громких, бесцеремонных ударов, каких он не мог бы и вообразить.

Потом дверь распахнулась. Секундой раньше Грейвуд Ашер склонился к мысли, что отец Браун сошел с ума. Секундой позднее он засомневался, не помешался ли он сам. В кабинет ворвался человек в самых отвратительных лохмотьях. Засаленную фетровую шляпу он и не подумал снять; потертые зеленые поля были заломлены сбоку. Глаза горели тигриной яростью, лица было почти не видно — его скрывали затрепанный красный шарф и спутанные бакенбарды, сквозь которые едва пробивался нос. Мистер Ашер тешил свою гордыню тем, что знает в своем штате самую неотесанную публику, однако такую гнусную личность он видел впервые. И уж подавно за всю его ученую, почтенную жизнь субъект вроде этого не заговаривал с ним первым.

— Слушай, Ашер! — закричал неизвестный. — Этак не пойдет. Со мной в прятки не играй. Я тебе кто? Моих гостей не трожь, а то я прихлопну твой цирк. Давай его сейчас сюда, а то пожалеешь. Помни, с кем говоришь.

Ашер взирал на скандалиста с изумлением, вытеснившим все другие чувства. Видимо, от потрясения он потерял и слух. Наконец он протянул руку и неистово задергал колокольчик. Громкий и резкий звонок еще не затих, когда раздался мягкий, но вполне отчетливый голос отца Брауна.

— У меня есть предположение, — проговорил он, — только и сам не знаю, как выразиться. Я этого господина не знаю, но… но, мне кажется, я его знаю. А вот вы-то его знаете, очень хорошо знаете — но, собственно говоря, не знаете совсем. Да, конечно, звучит странновато.

— Господи, мир перевернулся! — сказал Ашер, откинувшись на спинку кресла.

— Эй, ты! — крикнул человек в красном шарфе и стукнул по столу; но в его голосе, хотя от него дрожали стены, зазвучала мягкая, увещевающая нотка. — Я ж без дураков. Мне только надо…

— Да кто вы такой?! — возопил Ашер, внезапно выпрямляясь.

— Полагаю, что перед нами мистер Тодд, — сказал священник и взял со стола газетную вырезку. — Вы невнимательны к светской хронике, — заметил он и принялся монотонно читать: — «…выдумка… скрывается… так… в золотых душах неунывающих отцов города. Публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна». Сегодня вечером в усадьбе «Приют Пилигрима» был большой «Трущобный обед». Исчез один из гостей. Мистер Айртон Тодд — хороший хозяин, он поспешил ему на выручку, не тратя даже времени, чтобы снять маскарадный костюм, и догадался поискать его здесь.

— Кто же тогда этот гость?

— Человек в смешном, мешковатом платье, который бежал через поле, когда попался вам на глаза. Может быть, вам стоит прямо спросить его? Наверное, ему не терпится вернуться к своему шампанскому, хотя он и покинул его, не мешкая, едва увидел каторжника с карабином.

— Да вы серьезно… — заговорил было Ашер.

— Помните, мистер Ашер, — спокойно сказал отец Браун, — вы утверждали, что машина не может ошибиться? Она и не ошиблась. Ошиблась другая машина — та машина, которая приводила ее в действие. Вы полагали, что ваш оборванец занервничал при имени лорда Гриффитса потому, что он его убил. На самом же деле он нервничал потому, что он сам — лорд Гриффитс.

— Какого же черта он так и не сказал? — удивился Ашер.

— Он считал, что паническое бегство и арест мало пристали аристократу, — отвечал священник, — и хотел скрыть свое имя. Потом он решил было назвать себя, — отец Браун опустил глаза и стал глядеть на свои ботинки, — однако женщина произнесла другое его имя.

Грейвуд Ашер был бледен, как мел.

— Что, по-вашему, — выговорил он, — лорд Гриффитс и есть Дурманщик Девис? Вы в своем уме?

Священник взглянул на него вполне серьезно, но лицо его было загадочно и непроницаемо.

— Ну, об этом не мне судить, — сказал он. — Выводы делайте сами. У вас там в газетке сказано, что титул он получил недавно — но газеты так недостоверны. Там говорится, что он в юности жил в Штатах — однако многое в статье звучит как-то удивительно. Конечно, и Девис, и Гриффитс — изрядные трусы, но разве нет на свете других трусов? Нет, оставим мое мнение в стороне. Только вот что, — продолжал он мягко и задумчиво, — вы, американцы, все-таки скромничаете. Вы идеализируете английскую аристократию, причем даже в том, что приписываете ей особый аристократизм. Вам покажут благообразного англичанина во фраке, скажут, что он заседает в Палате лордов, и вы предположите в нем отпрыска достойного рода. Вы не учитываете английской напористости и хватки. Многие из самых влиятельных вельмож возвысились не только недавно, но и…

— Довольно! — вскрикнул Грейвуд Ашер, мучительно стискивая худую руку, когда по лицу отца Брауна скользнула улыбка.

— Ладно болтать с этим малохольным! — рявкнул Тодд. — Пошли! Где мой друг?

На следующее утро в кабинете Ашера снова появился тихий отец Браун; он принес новую газетную вырезку.

— Похоже, вы не очень-то жалуете светскую хронику, — сказал он, — но тут есть кое-что для вас.

Ашер прочел шапку: «Заблудившиеся гости Затейника Тодда», под которой было написано:

«Вчера вечером у гаража Уилкинсона приключился забавный случай. Уличные зеваки привлекли внимание полицейского к человеку в тюремной одежде, который преспокойно садился за руль первоклассного паккарда. С ним была девушка, закутанная в изодранную шаль. Когда полицейский вмешался, девушка откинула шаль, и все узнали дочь миллионера Тодда; она только что покинула „Трущобный обед“ в отцовской усадьбе, где все самые избранные гости щеголяли в рубищах. Она и ее спутник, переодетый каторжником, просто собрались совершить автомобильную прогулку».

К этой заметке была приложена вырезка из газеты, вышедшей немного позднее; заголовок гласил: «Сенсационный побег дочери миллиардера с беглым преступником». И ниже:

«Она устроила костюмированный вечер. Теперь они скрылись…».

Мистер Грейвуд Ашер поднял глаза, но отца Брауна уже не было в комнате.

Гилберт Кийт Честертон
ОШИБКА МАШИНЫ

Однажды под вечер Фламбо и его друг священник сидели в Темпл-гарденс, и то ли из-за соседства адвокатских контор, то ли по какой иной причине, речь у них зашла о законности в судопроизводстве. Сперва они говорили о злоупотреблениях при перекрестном допросе, затем — о древнеримских и средневековых пытках, о французских следователях и, наконец, об американских допросах третьей степени.

— Я недавно читал, — сказал Фламбо, — об этом новом психометрическом методе, о котором столько разговоров, особенно в Америке. Ну, вы знаете: на запястье укрепляют особое устройство и следят, как бьется сердце при произнесении тех или иных слов. Какого вы об этом мнения?

— Что же, — ответил отец Браун, — это интересно. Знаете, в средние века считали, что раны на теле убитого кровоточат, если к нему прикоснется убийца.

— Неужели, по-вашему, — удивился его друг, — эти методы равно достоверны?

— По-моему, они равно недостоверны, — ответил Браун. — И у живых, и у мертвых кровь течет или не течет по самым разным причинам. Да пусть она что угодно вытворяет, пусть потечет хоть вверх по Монблану — я все равно не пролью человеческую кровь по такой причине.

— Однако же, — возразил Фламбо, — этот метод одобрили виднейшие американские ученые.

— Ученые так сентиментальны! — воскликнул отец Браун. — Американские — и подавно! Кому, кроме янки, придет в голову строить доказательства на биении сердца?

Они чувствительны, как тот простак, который думает, что женщина в него влюблена, если она краснеет. Гадание по крови, по кровообращению, открытому бессмертным Гарвеем, — дело пустое.

— Однако, — настаивал Фламбо, — этот признак на что-то же указывает!

— Палка тоже на что-то указывает, — отвечал его собеседник, — и все же она может подвести, другой-то ее конец указывает в другую сторону. Все зависит от того, каким концом держать палку. Я когда-то видел такой эксперимент и теперь настроен недоверчиво.

И он поведал историю своего разочарования.

Это произошло лет двадцать назад, когда отец Браун был духовным пастырем своих единоверцев в одной из чикагских тюрем, ирландское население которой проявляло не меньшую способность к покаянию, чем к преступлению, так что без дела он не оставался. Начальником тюрьмы был отставной сыщик по имени Грейвуд Ашер, тощий и вежливый философ в американском стиле, у которого суровое выражение иногда, как-то вдруг, сменялось виноватым. К отцу Брауну он относился с несколько снисходительной симпатией, и тот симпатизировал ему, впрочем, не одобряя его теорий. Теории эти были до крайности сложны, и Ашер исповедовал их с крайней простотой.

Как-то вечером он послал за священником. Тот, по своему обыкновению, молча уселся перед столом, заваленным бумагами, и ждал, пока Ашер отыщет среди бумаг газетную вырезку, а потом сосредоточенно прочитал ее. Это была статья в одной из самых чувствительных и бойких газет, и в ней сообщалось вот что:

«Самый блестящий вдовец нашего общества решил опять закатить умопомрачительный вечер. Все наши избранные граждане, конечно, припомнят „Парад младенцев“, который Затейник Тодд устроил в своем роскошном доме на Пруду Пилигрима, когда многие наши дебютантки резвились, как козочки. А каким элегантным, неподражаемым, щедрым был банкет за год перед тем! Мы имеем в виду „Обед каннибалов“, во время которого подавались сласти, приготовленные в виде рук и ног, и наши превосходные остроумцы то и дело предлагали друг другу кусочек ближнего. Новая выдумка мистера Тодда пока скрывается в его молчаливом уме, да еще, может быть, в золотых душах неунывающих отцов города, но публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна. Если это правда, то тем более пикантно, что радушный Тодд принимает сейчас у себя лорда Гриффитса, знаменитого путешественника и чистокровного аристократа, буквально только что из-под сени английских дубов. Лорд Гриффитс пустился в свои путешествия еще до того, как получил свой древний титул. В молодости он жил в нашей Республике, и в обществе есть слушок, что он вернулся неспроста. Мисс Эмма Тодд — девушка утонченная, родом из Нью-Йорка, да еще унаследует доход почти в миллиард двести долларов».

— Ну как? — спросил Ашер. — Интересная заметка?

— Просто не знаю, что и сказать, — ответил отец Браун. — Я и вообразить не могу ничего менее интересного. Не пойму, чем бы она могла привлечь ваше внимание… Разве только Республика ваша в праведном гневе не решила казнить журналистов за такой слог.

— Так, — сухо молвил мистер Ашер, передавая священнику другую газетную вырезку. — А что вы скажете об этом?

Шапка была: «Страшное убийство тюремного стражника. Бежал заключенный», а статья — такая:

«Сегодня утром перед самым рассветом каторжная тюрьма города Секуаха в нашем штате огласилась криком о помощи. Представители власти, поспешившие на крик, обнаружили труп караульного, чей пост находился на верху северной стены, настолько неприступной, что ее всегда охранял один человек. Несчастный часовой, однако, был сброшен с высокой стены, череп его размозжен тупым орудием, а карабин исчез. Дальнейшее расследование выявило, что одна из камер пуста; в ней содержался некий мерзкий субъект, назвавшийся Оскаром Райяном. Он был задержан за какой-то довольно незначительный проступок, но производил впечатление человека с темным прошлым и угрожающим будущим. Позднее, когда совсем рассвело, оказалось, что на стене рядом с телом убийца оставил короткую надпись, очевидно, сделанную пальцем, смоченным в крови: „Я защищался. Он был вооружен. Я не хотел его убить. Моя пуля для „Приюта Пилигрима“. О.Р.“. Какое дьявольское коварство и какая дикая ярость! Броситься на штурм такой стены, да еще с вооруженным часовым наверху!»

— Что ж, стиль уже получше, — весело заметил священник. — Но мне все же неясно, чего вы от меня ждете. Представляю, как бы я выглядел, пустившись на своих коротких ногах в погоню за дюжим головорезом. Его и вообще вряд ли найдешь. Тюрьма в тридцати милях отсюда. Местность эта пустынна, изрыта оврагами, а за Секуахом и вообще ничейная земля до самых прерий. Наверное, туда он и подался.

Там он может спрятаться в любой яме, на любом дереве.

— Он не в яме, — сказал тут начальник тюрьмы, — и не на дереве.

— Откуда вы знаете? — озадаченно спросил отец Браун.

— Хотите поговорить с ним? — осведомился Ашер.

Простодушные круглые глаза священника широко раскрылись.

— Как, он здесь? — воскликнул он. — Неужели ваши люди уже поймали его?

— Я сам его поймал, — с расстановкой произнес американец, лениво вытягивая длинные ноги поближе к огню. — Я поймал его загнутой ручкой трости. Да-да, не удивляйтесь.

Понимаете, я иногда люблю отвлечься от дел и прогуляться по окрестным полям. Так вот, сегодня, в конце дня, шел я между темными изгородями из кустарника, за которыми простирались рыхлые пашни. Всходила молодая луна и светила на дорогу. В ее серебряном свете я увидел, что по полю, мне наперерез, бежит, пригнувшись, человек. Он, по-видимому, уже здорово устал, но пронизал густую изгородь, будто паутинку, или же — поскольку жесткие ветви упирались и ломались, как штыки, — будто он сам из камня. Когда он выскочил прямо передо мной на дорогу, я взмахнул тростью и ручкой поймал его за ноги. Он упал. Тогда я свистнул во всю мочь, прибежали наши ребята и отвели его куда следует.

— Вышло бы очень неловко, — спокойно заметил отец Браун, — если бы это оказался какой-нибудь известный спортсмен.

— Нет, он не спортсмен, — без улыбки отвечал Ашер. — Мы быстро выяснили, кто он такой. Впрочем, это я понял сразу, едва разглядел его в лунном свете.

— Вы решили, что это сбежавший преступник, — простодушно сказал отец Браун, — потому что читали утром о побеге.

— У меня были и более веские основания, — холодно ответил начальник тюрьмы. — Вряд ли стоит говорить о том, что и так очевидно: порядочные спортсмены не бегают по вспаханным полям и не продираются сквозь колючие изгороди. И уж подавно не стелются по земле, как провинившиеся собаки. Нет, опытный глаз приметил кое-что посущественнее: на бегуне была грубая и потрепанная одежда, и сидела она как-то слишком скверно. Когда я увидел в свете восходящей луны черный силуэт — огромный воротник горбом, длинные рукава болтаются, как у безрукого, мне сразу пришло в голову, что он сменил тюремную робу на платье сообщника и оно ему не впору. К тому же волосы у него не развевались на бегу, хотя дул довольно сильный ветер — значит, они были коротко острижены. Я вспомнил, что за этими полями и находится «Приют Пилигрима», для которого он, как вы помните, приберегал пулю. И пустил в ход свою трость.

— Блистательный образец мгновенного умозаключения, — сказал отец Браун. — А вот был ли при нем карабин?

Тут Ашер, расхаживавший по комнате, резко остановился, и потому священник добавил, как бы извиняясь:

— Без винтовки, я слышал, от пули мало толку.

— Карабина не было, — ответил его собеседник в некотором замешательстве. — Что ж, видно, у него изменились планы или что-то пошло не так. Вероятно, он бросил карабин по той же причине, по какой сменил одежду, — скажем, он пожалел, что оставил робу в крови убитого.

— Что ж, это возможно, — проронил священник.

— Ну, тут во всяком случае все ясно, — продолжал Ашер, занявшись какими-то бумагами. — Мы и так уже знаем — это он.

— Откуда же? — пробормотал Браун.

Грейвуд Ашер отбросил свои бумаги и снова взял газетные вырезки.

— Хорошо, начнем сначала, — сказал он. — Видите, в этих двух заметках упоминается «Приют Пилигрима», усадьба миллионера Айртона Тодда. Фигура незаурядная — из тех, кто поднялся вверх по лестнице…

— …оставив прежнее, вознесся вверх, — кивнул отец Браун. — Да, я понимаю. Вероятно, нефть?

— Во всяком случае, — сказал Ашер, — Затейник Тодд совсем не случайно оказался в центре событий.

Он опять потянулся перед камином и продолжал своим излюбленным тоном:

— Начнем с того, что никакой тайны, собственно, и нет.

Нет ничего таинственного, или даже странного, когда арестант угрожает владельцу богатой усадьбы. У нас народ не то, что в Англии, — это у вас богачу прощается богатство, если он швыряет деньги на больницы или лошадей. Затейник Тодд возвысился благодаря собственным способностям.

Что ж, многие жертвы этих способностей не прочь отыграться хотя бы и с помощью ружья. У Тодда есть враги, о которых он понятия не имеет, например, уволенные рабочие или конторщики разоренных им компаний. Он — человек незаурядного ума и видная в обществе фигура, но у нас в стране у рабочих с хозяевами довольно напряженные отношения.

Вот как обстоит дело, если считать, что Райян собирался в «Приюте Пилигрима» убить хозяина. Я так и полагал, пока новое маленькое открытие не пробудило во мне задремавший инстинкт детектива. Пристроив надежно своего пленника, я подобрал трость и пустился, не торопясь, по проселку; миновав два-три поворота, я оказался перед боковым входом во владения нашего миллионера, как раз неподалеку от озерца, или пруда, давшего название усадьбе. Это было часа два назад, около семи. Луна светила еще ярче, и длинные серебристые полосы лежали на поверхности таинственного озера, окруженного мрачными, болотистыми берегами, где, по преданию, наши прадеды топили ведьм.

Подробностей легенды я не помню, но вы знаете, где это — к северу от усадьбы, ближе к пустоши; там растут два кривых, уродливых дерева, похожих на огромные сморчки. Так стоял я у подернутого туманом озера, когда мне показалось, будто от дома к берегу движется человек, но из-за темноты и расстояния я не был в этом уверен и уж подавно не различал подробностей. Кроме того, мое внимание вдруг привлекло нечто, происходившее гораздо ближе. Я спрятался за забором, от которого до огромного особняка, стоявшего боком ко мне, не больше двух сотен ярдов; к счастью, в заборе нашлись щели, словно нарочно для любопытного глаза. В темной громаде левого крыла открылась дверь, и на фоне освещенного проема возник силуэт закутанного во что-то человека. Человек наклонился вперед, очевидно, вглядываясь в темноту. Дверь закрылась, и стало видно, что неизвестный несет в руке фонарь, от которого на него падает слабый свет.

Это была женщина в широкой и потрепанной шали, которую она накинула, вероятно, чтоб ее не узнали. Было что-то очень странное и в этой скрытности, и в скверной одежде — ведь женщина вышла из очень богатого дома. Она стала осторожно спускаться по изогнутой дорожке, а в полусотне ярдов от меня остановилась на дерновом уступе у воды и, подняв над головою фонарь, покачала им три раза, как бы подавая сигнал. Когда она взмахнула во второй раз, на лицо ее пал отблеск света — и я узнал ее. Она была неестественно бледна, шаль была явно чужая, приличная разве простолюдинке, но я уверен, что видел Эмму Тодд, дочь миллионера.

По-прежнему таясь, она вернулась обратно, и дверь закрылась за нею. Я хотел было перелезть через забор, однако сообразил, что детективный пыл мой заходит слишком далеко, тогда как у меня и так все карты в руках. Я собирался уйти, но вдруг ночь огласилась шумом. Во втором или третьем этаже распахнулось окно, но сбоку, за углом дома, куда я заглянуть не мог. По темному саду разнесся жутко знакомый голос, он спрашивал, где лорд Гриффитс, которого не могли найти. Ошибиться я тоже не мог — много я слышал этот голос на политических собраниях и на совещаниях директоров: это был сам Айртон Тодд. К окнам внизу или к крыльцу подбежали люди, они отвечали ему, что лорд отправился к озеру час назад и с тех пор его не видели. Тогда Тодд взревел: «Тьфу, пропасть!» — и с силой захлопнул окно; я слышал, как он прогрохотал по лестнице в недрах дома. Вспомнив теперь о прежней, более благоразумной цели своей прогулки, я поспешил ретироваться и вернулся сюда часам к восьми.

Теперь обратимся к той заметке о светской жизни, которая показалась вам столь безнадежно неинтересной. Если беглый преступник приберегал пулю не для Тодда, то, скорее всего, для лорда Гриффитса; и похоже, она попала по назначению. Не придумаешь лучше места для убийства, чем эти окрестности озера, где все, что упадет наземь, утопает в вязком иле. Итак, предположим, наш остриженный приятель собирался убить Гриффитса, а не Тодда. Однако, как я уже говорил, убить Тодда в Америке хотят многие, тогда как вряд ли здесь у кого-нибудь есть причины для убийства недавно приехавшего лорда, если не учитывать того, о чем упомянуто в газете, а именно — что лорд проявляет внимание к дочери миллионера. Так вот, наш подопечный, хотя он и дурно одет, — это ревнивый влюбленный.

Я знаю, вас такая мысль покоробит, а то и насмешит, но это потому, что вы англичанин. Для вас это все равно как если бы дочь архиепископа Кентерберийского венчалась в церкви святого Георгия на Ганновер-сквер с досрочно освобожденным вором, подметающим улицы. Но вы не вполне понимаете, сколько энергии и честолюбия в наших самых выдающихся согражданах. Вам покажут благообразного седого человека, во фраке и с властными повадками, а потом вы узнаете, что он — один из столпов штата, и предположите в нем отпрыска достойного рода. Но вы ошибетесь. Буквально несколько лет назад он вполне мог обретаться в ночлежном доме или, что весьма вероятно, в тюрьме. Вы не учитываете нашу напористость и хватку. Многие из самых влиятельных граждан выдвинулись совсем недавно, да притом и немолодыми. Дочери исполнилось восемнадцать лет, когда папаша наконец сколотил капитал. Так что совсем не удивительно, если ее домогается какой-нибудь голодранец, или она его домогается, о чем можно догадаться по ее прогулке с фонарем. В таком случае рука, державшая фонарь, и рука, державшая винтовку, — это руки единомышленников. Сегодняшнее происшествие еще наделает шуму!

— Так, — терпеливо вставил священник, — а что же вы делали дальше?

— Вы, наверно, будете шокированы, — отвечал Грейвуд Ашер, — вам ведь не по нутру, если наука вмешивается в такие дела. Но мне даны широкие полномочия, и я еще расширяю их по своему усмотрению. Теперь представился прекрасный случай испытать ту психометрическую машину, о которой я вам говорил. Я убежден, что машина не соврет.

— Машина и не может соврать, — заметил отец Браун, — так же, как сказать правду.

— На этот раз сказала, как вы сейчас убедитесь, — продолжал Ашер без колебания. — Я усадил субъекта в нелепом балахоне в удобное кресло и стал писать слова мелом на доске. Машина просто отмечала, какой у него пульс, а я наблюдал за ним. Хитрость тут в том, что среди слов, подбираемых по тому или иному принципу, вставляется — причем совершенно естественно — какое-то слово, связанное с предполагаемым преступлением. Я написал «цапля», потом «орел» и «сова», а затем «гриф», и тогда испытуемый заволновался. Я приписал еще одно «ф», и стрелка прибора прямо взбесилась. Кто бы еще во всей нашей Республике так забеспокоился при имени только что приехавшего англичанина, как не его убийца? Разве не лучше такое показание, чем бестолковая болтовня свидетелей? Показание совершенной машины!

— Вы все забываете, — проронил его собеседник, — что совершенной машиной, хочешь — не хочешь, управляет несовершенная машина.

— Это какая же?

— Да человек, — сказал отец Браун. — Он — самая несовершенная из всех известных мне машин. Не примите, ради Бога, это на свой счет, но вы сказали, что наблюдали за испытуемым. Откуда вы знаете, правильно ли вы толковали его поведение? Вы говорите, что слова должны сочетаться естественным образом, но откуда вы знаете, что вам это удалось? Кто докажет, что вы-то сами не были сильно взволнованы? Ведь за вашим пульсом не следила никакая машина.

— Да сказано вам, — воскликнул американец в крайнем возбуждении, — я был холоден, как огурец.

— И преступник может быть холоден, — улыбнулся отец Браун, — почти так же холоден, как вы.

— Ну, а этот не был, — раздраженно отбрасывая бумаги, возразил Ашер.

— Простите, — продолжал священник, — мне кажется, тут следует подумать. Если вы по его поведению могли видеть, какое из слов опасно для него, разве не мог он видеть этого по вашему поведению, когда вы писали это слово?

Мне бы потребовалось что-нибудь повесомее слов, чтобы решать вопрос о жизни и смерти.

Ашер хлопнул по столу и поднялся с каким-то свирепо-торжествующим видом.

— Именно это, — заявил он, — я вам сейчас и представлю. Я применил машину, собираясь проверить ее показания иным путем, и машина оказалась права.

Он помолчал немного и уже спокойнее продолжал:

— Видите ли, покамест я хотел только провести научный эксперимент. Против этого человека не было, собственно, никаких улик. Одежда сидела на нем плохо, но сама по себе выглядела много приличнее, чем носят у нас в низших слоях общества, к которым он явно принадлежал. Да вообще, если не считать грязи, приставшей, когда он бежал по вспаханным полям и продирался сквозь колючие изгороди, он казался довольно чистым. Конечно, и это могло указывать на то, что он недавно бежал из тюрьмы, но мне подумалось о гордых бедняках и о том, как нелегко им сохранять благопристойность. Да и держался он в точности как они, с достоинством, лишних слов не говорил, и так же, как они, словно скрывал глубоко в душе обиду. Он заявил, что знать не знает о преступлении и в толк не возьмет, о чем речь.

Казалось, он лишь ждет с угрюмым нетерпением, когда победит здравый смысл и кончится эта нелепая история. Он настойчиво спрашивал, нельзя ли ему вызвать по телефону адвоката, который много лет назад помог ему в деловом конфликте. И во всех отношениях он вел себя так, как должен вести себя невиновный. Против него не говорило абсолютно ничего, кроме тоненькой стрелки прибора, отметившего перемену в ритме его пульса.

Таким образом, мы подвергли машину испытанию, и она вышла из него с честью. Я повел задержанного по коридору, где ожидало допроса множество всякого народа. Видимо, он уже более или менее был готов сдаться — он обернулся ко мне и тихо сказал: «Ох, больше не могу. Если уж вам надо все обо мне знать…». В этот момент одна из бедно одетых женщин вскочила и пронзительно закричала, указывая на него пальцем. Ее костлявый палец прицелился в него, как пистолет, и каждый слог был отчетлив, как удар часов.

— Дурманщик Девис! — крикнула она. — Они взяли Дурманщика Девиса!

В унылой толпе, состоявшей преимущественно из воровок и уличных женщин, человек двадцать повернулись к нам, и лица их засветились жестокой радостью. Если б я никогда и не слышал о Дурманщике Девисе, то уже по гримасе Оскара Райяна мне стало бы ясно, что так его и зовут. Удивляйтесь — не удивляйтесь, а я кое-что знаю. Дурманщик Девис — один из самых отвратительных, растленных преступников, с какими только доводилось иметь дело нашей полиции. Как нам доподлинно известно, он убивал и раньше, задолго до своего недавнего подвига. За эти преступления его так ни разу и не удалось привлечь и, самое забавное, именно потому, что убийства он совершал точно таким же образом, как и обделывал свои более безобидные делишки, за которые привлекался довольно часто. Он был видный собой, галантен — таким он, собственно, и остался, — и вот обхаживал официанток и продавщиц, облегчая их кошельки. Однако он на этом не останавливался: девушек находили в обмороке, он подмешивал наркотики в сигареты или в сласти. Потом одна девушка погибла, но злой умысел не был доказан, и, что существеннее, не удалось разыскать его самого. Теперь он, по слухам, опять где-то появился, на сей раз — в противоположной роли: не берет деньги, а дает в рост, но по-прежнему обирает бедных вдовушек, которых пленяет внешностью и обхождением, с прежним, печальным для них исходом. Таков ваш безвинный страдалец, таков его почтенный послужной список. К тому же, четверо преступников и три надзирателя опознали его и все подтвердили.

— Ну-с, что вы теперь скажете о моей машине? Не она ли изобличила его? А может, мы с той женщиной оказали ему услугу?

— Конечно! — ответил отец Браун, подымаясь и неловко встряхиваясь. — И я скажу вам, какую. Вы спасли его от электрического стула. Вряд ли можно осудить Дурманщика Девиса на основании давнишней туманной истории. А каторжник, который убил часового, остался, судя по всему, на свободе. В этом преступлении по крайней мере мистер Девис не повинен.

— Это еще как? — изумился Ашер. — Как это он не повинен?

— Господи помилуй! — вскричал флегматичный священник. — Да потому, что он повинен в тех, других преступлениях! Диву даюсь, из чего сделаны люди! По-вашему, человек может быть скопищем всех грехов сразу. Вы рассуждаете так, точно сегодняшний скряга назавтра окажется мотом. Вы говорите, что этот человек годами обманывал беззащитных женщин и прикарманивал их гроши, что он использовал в лучшем случае наркотик, а в худшем — яд, что он заделался ростовщиком последнего разбора и тихо-мирно грабит бедняков. Приходится принять все на веру, но если это так, я вам скажу, чего он просто не мог сделать. Он не мог взять приступом тюремную стену, усаженную шипами и с вооруженным часовым наверху. Он не мог своей рукой сделать на стене надпись, удостоверяющую, что часового убил он. Он не стал бы задерживаться, чтобы в оправдание себе заявить о самозащите. Он не уверял бы, что у него не было ничего против стражника. Он не сообщил бы, что собирается навестить с ружьем такой-то дом. Он не написал бы своих инициалов человеческой кровью. Боже праведный!

Неужели вы не видите? Тут же совсем иной нрав, и в добром, и в дурном! Ничего не скажешь, далеко мне до вас — у вас, как видно, нет никаких пороков.

Ошеломленный американец открыл было рот, чтобы возразить, но в этот момент дверь его кабинета заходила ходуном от громких, бесцеремонных ударов, каких он не мог бы и вообразить.

Потом дверь распахнулась. Секундой раньше Грейвуд Ашер склонился к мысли, что отец Браун сошел с ума. Секундой позднее он засомневался, не помешался ли он сам. В кабинет ворвался человек в самых отвратительных лохмотьях. Засаленную фетровую шляпу он и не подумал снять; потертые зеленые поля были заломлены сбоку. Глаза горели тигриной яростью, лица было почти не видно — его скрывали затрепанный красный шарф и спутанные бакенбарды, сквозь которые едва пробивался нос. Мистер Ашер тешил свою гордыню тем, что знает в своем штате самую неотесанную публику, однако такую гнусную личность он видел впервые. И уж подавно за всю его ученую, почтенную жизнь субъект вроде этого не заговаривал с ним первым.

— Слушай, Ашер! — закричал неизвестный. — Этак не пойдет. Со мной в прятки не играй. Я тебе кто? Моих гостей не трожь, а то я прихлопну твой цирк. Давай его сейчас сюда, а то пожалеешь. Помни, с кем говоришь.

Ашер взирал на скандалиста с изумлением, вытеснившим все другие чувства. Видимо, от потрясения он потерял и слух. Наконец он протянул руку и неистово задергал колокольчик. Громкий и резкий звонок еще не затих, когда раздался мягкий, но вполне отчетливый голос отца Брауна.

— У меня есть предположение, — проговорил он, — только и сам не знаю, как выразиться. Я этого господина не знаю, но… но, мне кажется, я его знаю. А вот вы-то его знаете, очень хорошо знаете — но, собственно говоря, не знаете совсем. Да, конечно, звучит странновато.

— Господи, мир перевернулся! — сказал Ашер, откинувшись на спинку кресла.

— Эй, ты! — крикнул человек в красном шарфе и стукнул по столу; но в его голосе, хотя от него дрожали стены, зазвучала мягкая, увещевающая нотка. — Я ж без дураков. Мне только надо…

— Да кто вы такой?! — возопил Ашер, внезапно выпрямляясь.

— Полагаю, что перед нами мистер Тодд, — сказал священник и взял со стола газетную вырезку. — Вы невнимательны к светской хронике, — заметил он и принялся монотонно читать: — «…выдумка… скрывается… так… в золотых душах неунывающих отцов города. Публика поговаривает о прелестной пародии на манеры и нравы городского дна». Сегодня вечером в усадьбе «Приют Пилигрима» был большой «Трущобный обед». Исчез один из гостей. Мистер Айртон Тодд — хороший хозяин, он поспешил ему на выручку, не тратя даже времени, чтобы снять маскарадный костюм, и догадался поискать его здесь.

— Кто же тогда этот гость?

— Человек в смешном, мешковатом платье, который бежал через поле, когда попался вам на глаза. Может быть, вам стоит прямо спросить его? Наверное, ему не терпится вернуться к своему шампанскому, хотя он и покинул его, не мешкая, едва увидел каторжника с карабином.

— Да вы серьезно… — заговорил было Ашер.

— Помните, мистер Ашер, — спокойно сказал отец Браун, — вы утверждали, что машина не может ошибиться? Она и не ошиблась. Ошиблась другая машина — та машина, которая приводила ее в действие. Вы полагали, что ваш оборванец занервничал при имени лорда Гриффитса потому, что он его убил. На самом же деле он нервничал потому, что он сам — лорд Гриффитс.

— Какого же черта он так и не сказал? — удивился Ашер.

— Он считал, что паническое бегство и арест мало пристали аристократу, — отвечал священник, — и хотел скрыть свое имя. Потом он решил было назвать себя, — отец Браун опустил глаза и стал глядеть на свои ботинки, — однако женщина произнесла другое его имя.

Грейвуд Ашер был бледен, как мел.

— Что, по-вашему, — выговорил он, — лорд Гриффитс и есть Дурманщик Девис? Вы в своем уме?

Священник взглянул на него вполне серьезно, но лицо его было загадочно и непроницаемо.

— Ну, об этом не мне судить, — сказал он. — Выводы делайте сами. У вас там в газетке сказано, что титул он получил недавно — но газеты так недостоверны. Там говорится, что он в юности жил в Штатах — однако многое в статье звучит как-то удивительно. Конечно, и Девис, и Гриффитс — изрядные трусы, но разве нет на свете других трусов? Нет, оставим мое мнение в стороне. Только вот что, — продолжал он мягко и задумчиво, — вы, американцы, все-таки скромничаете. Вы идеализируете английскую аристократию, причем даже в том, что приписываете ей особый аристократизм. Вам покажут благообразного англичанина во фраке, скажут, что он заседает в Палате лордов, и вы предположите в нем отпрыска достойного рода. Вы не учитываете английской напористости и хватки. Многие из самых влиятельных вельмож возвысились не только недавно, но и…

— Довольно! — вскрикнул Грейвуд Ашер, мучительно стискивая худую руку, когда по лицу отца Брауна скользнула улыбка.

— Ладно болтать с этим малохольным! — рявкнул Тодд. — Пошли! Где мой друг?

На следующее утро в кабинете Ашера снова появился тихий отец Браун; он принес новую газетную вырезку.

— Похоже, вы не очень-то жалуете светскую хронику, — сказал он, — но тут есть кое-что для вас.

Ашер прочел шапку: «Заблудившиеся гости Затейника Тодда», под которой было написано:

«Вчера вечером у гаража Уилкинсона приключился забавный случай. Уличные зеваки привлекли внимание полицейского к человеку в тюремной одежде, который преспокойно садился за руль первоклассного паккарда. С ним была девушка, закутанная в изодранную шаль. Когда полицейский вмешался, девушка откинула шаль, и все узнали дочь миллионера Тодда; она только что покинула „Трущобный обед“ в отцовской усадьбе, где все самые избранные гости щеголяли в рубищах. Она и ее спутник, переодетый каторжником, просто собрались совершить автомобильную прогулку».

К этой заметке была приложена вырезка из газеты, вышедшей немного позднее; заголовок гласил: «Сенсационный побег дочери миллиардера с беглым преступником». И ниже:

«Она устроила костюмированный вечер. Теперь они скрылись…».

Мистер Грейвуд Ашер поднял глаза, но отца Брауна уже не было в комнате.