Установи соответствие между грамматическими ошибками и предложениями, в которых они допущены: к каждой позиции первого столбца подбери соответствующую позицию из второго столбца.
ГРАММАТИЧЕСКИЕ
ОШИБКИ
ПРЕДЛОЖЕНИЯ
А) Неправильное употребление падежной формы существительного с предлогом.
Б) Ошибка в построении предложения с однородными членами.
В) Нарушение в построении предложения с причастным оборотом.
Г) Ошибка в построении сложного предложения.
Д) Нарушение связи между подлежащим и сказуемым
1) Машинист мигнул помощнику, паровоз дал предупредительный сигнал, мелькнула освещённая будка электричеством, очередь машин у опущенного полосатого шлагбаума, бычий красный глаз светофора.
2) Бывало, он даже чашкой чаю не мог попотчевать гостя; а единственный его диван до того провалился, что стал похож на лодку, но, несмотря на эти неудобства, к нему ходило множество народа.
3) Сразу же по приезду в Петербург я напишу Вам о своих впечатлениях, как устроилась, что на курсах и вообще обо всём и буду с нетерпением ждать ответа.
4) На проводах высокого напряжения, тянувшихся вдоль шоссе, отсвечивали отблески автомобильных фар.
5) Лягушонок бегал и бегал, и голубой звон поднимался всё выше и выше, и скоро он повис не только над двором, а также над всей деревней.
6) На привале большинство солдат после нервного напряжения в бою засыпает тут же при дороге, в канавах, а проснувшись, усталые и голодные люди не могут понять ― где они, куда идут и откуда пришли.
7) Я внимательно посмотрел в его серые глаза, но однако никакой насмешки в них замечено не было.
8) Рудин стоит посередине комнаты и говорит, говорит прекрасно, ни дать ни взять молодой Демосфен перед шумящим морем.
9) Дом темнел вблизи; пятнами красноватого света рисовались на нём освещённые длинные окна
А
Б
В
Г
Д
ГРАММАТИЧЕСКИЕ
ОШИБКИ
ПРЕДЛОЖЕНИЯ
А) Неправильное употребление падежной формы существительного с предлогом.
Б) Ошибка в построении предложения с однородными членами.
В) Нарушение в построении предложения с причастным оборотом.
Г) Ошибка в построении сложного предложения.
Д) Нарушение связи между подлежащим и сказуемым
1) Простота! Вот это и есть та простота, что, согласно народной мудрости, хуже воровства.
2) Я внимательно посмотрел в его серые глаза, но однако никакой насмешки в них замечено не было.
3) Другие деревья либо стояли угрюмыми великанами, с тысячей просветов, наподобие глаз, либо сливались в сплошные мрачные громады.
4) С собой вы возьмёте трёх-четырёх самых надёжных людей из вашей группы, а по приезду в столицу займётесь чем-нибудь отвлекающим.
5) Рудин стоит посередине комнаты и говорит, говорит прекрасно, ни дать ни взять молодой Демосфен перед шумящим морем.
6) В охотничьей корзине он принёс двух тетеревов, утку, дичь.
7) Большинство птиц улетело на юг, в тёплые края, и только изредка запоздалая журавлиная стая пролетала высоко в небе, наполняя пространство между небом и землёй жалобным курлыканьем.
8) Я вижу сверху его разделённые сбоку волосы ниточкой пробора, очки, фестивальный платок на шее и костлявые плечи, обтянутые джемпером.
9) Бывало, он даже чашкой чаю не мог попотчевать гостя; а единственный его диван до того провалился, что стал похож на лодку, но, несмотря на эти неудобства, к нему ходило множество народа
А
Б
В
Г
Д
– Я вижу, – сказала она ему, – вам Дмитрий Николаевич по-прежнему не нравится. Я нарочно до сих пор вас не расспрашивала; но вы теперь уже успели убедиться, произошла ли в нем перемена, и я желаю знать, почему он вам не нравится.
– Извольте, – возразил с обычной флегмой Лежнев, – коли уж вам так не терпится; только, смотрите, не сердитесь…
– Ну, начинайте, начинайте.
– И дайте мне выговорить все до конца.
– Извольте, извольте, начинайте.
– Итак-с, – начал Лежнев, медлительно опускаясь на диван, – доложу вам, мне Рудин действительно не нравится. Он умный человек…
– Еще бы!
– Он замечательно умный человек, хотя в сущности пустой…
– Это легко сказать!
– Хотя в сущности пустой, – повторил Лежнев, – но это еще не беда: все мы пустые люди. Я даже не ставлю в вину ему то, что он деспот в душе, ленив, не очень сведущ…
Александра Павловна всплеснула руками.
– Не очень сведущ! Рудин! – воскликнула она.
– Не очень сведущ, – точно тем же голосом повторил Лежнев, – любит пожить на чужой счет, разыгрывает роль, и так далее… это все в порядке вещей. Но дурно то, что он холоден, как лед.
– Он, эта пламенная душа, холоден? – перебила Александра Павловна.
– Да, холоден, как лед, и знает это и прикидывается пламенным. Худо то, – продолжал Лежнев, постепенно оживляясь, – что он играет опасную игру, опасную не для него, разумеется; сам копейки, волоска не ставит на карту – а другие ставят душу…
– О ком, о чем вы говорите? Я вас не понимаю, – проговорила Александра Павловна.
– Худо то, что он не честен. Ведь он умный человек: он должен же знать цену слов своих, а произносит их так, как будто они ему что-нибудь стоят… Спору нет, он красноречив; только красноречие его не русское. Да и, наконец, красно говорить простительно юноше, а в его года стыдно тешиться шумом собственных речей, стыдно рисоваться!
– Мне кажется, Михайло Михайлыч, для слушателя все равно, рисуетесь ли вы, или нет…
– Извините, Александра Павловна, не все равно. Иной скажет мне слово, меня всего проймет; другой то же самое слово скажет, или еще красивее, – я и ухом не поведу. Отчего это?
– То есть вы не поведете, – перебила Александра Павловна.
– Да, не поведу, – возразил Лежнев, – хотя, может быть, у меня и большие уши. Дело в том, что слова Рудина так и остаются словами и никогда не станут поступком – а между тем эти самые слова могут смутить, погубить молодое сердце.
– Да о ком, о ком вы говорите, Михайло Михайлыч?
Лежнев остановился.
– Вы желаете знать, о ком я говорю? О Наталье Алексеевне.
Александра Павловна смутилась на мгновение, но тотчас же усмехнулась.
– Помилуйте, – начала она, – какие у вас всегда странные мысли! Наталья еще ребенок; да, наконец, если б что-нибудь и было, неужели вы думаете, что Дарья Михайловна…
– Дарья Михайловна, во-первых, эгоистка и живет для себя; а во-вторых, она так уверена в своем уменье воспитывать детей, что ей и в голову не приходит беспокоиться о них. Фи! как можно! одно мановенье, один величественный взгляд – и все пойдет, как по ниточке. Вот что думает эта барыня, которая и меценаткой себя воображает, и умницей, и бог знает чем, а на деле она больше ничего, как светская старушонка. А Наталья не ребенок; она, поверьте, чаще и глубже размышляет, чем мы с вами. И надобно же, чтобы эдакая честная, страстная и горячая натура наткнулась на такого актера, на такую кокетку! Впрочем, и это в порядке вещей.
– Кокетка! Это вы его называете кокеткой?
– Конечно, его… Ну, скажите сами, Александра Павловна, что за роль его у Дарьи Михайловны? Быть идолом, оракулом в доме, вмешиваться в распоряжения, в семейные сплетни и дрязги – неужели это достойно мужчины?
Александра Павловна с изумлением посмотрела Лежневу в лицо.
– Я не узнаю вас, Михайло Михайлыч, – проговорила она. – Вы покраснели, вы пришли в волнение. Право, тут что-нибудь должно скрываться другое…
– Ну, так и есть! Ты говоришь женщине дело, по убеждению; а она до тех пор не успокоится, пока не придумает какой-нибудь мелкой, посторонней причины, заставляющей тебя говорить именно так, а не иначе.
Александра Павловна рассердилась.
– Право, мосье Лежнев! вы начинаете преследовать женщин не хуже господина Пигасова: но, воля ваша, как вы ни проницательны, все-таки мне трудно поверить, чтобы вы в такое короткое время могли всех и все понять. Мне кажется, вы ошибаетесь. По-вашему, Рудин – Тартюф какой-то.
– В том-то и дело, что он даже не Тартюф. Тартюф, тот по крайней мере знал, чего добивался; а этот, при всем своем уме…
– Что же, что же он? Доканчивайте вашу речь, несправедливый, гадкий человек!
Лежнев встал.
– Послушайте, Александра Павловна, – начал он, – несправедливы-то вы, а не я. Вы досадуете на меня за мои резкие суждения о Рудине: я имею право говорить о нем резко! Я, может быть, недешевой ценой купил это право. Я хорошо его знаю: я долго жил с ним вместе. Помните, я обещался рассказать вам когда-нибудь наше житье в Москве. Видно, придется теперь это сделать. Но будете ли вы иметь терпение меня выслушать?
– Говорите, говорите!
– Ну, извольте.
Лежнев принялся ходить медленными шагами по комнате, изредка останавливаясь и наклоняя голову вперед.
– Вы, может быть, знаете, – заговорил он, – а может быть, и не знаете, что я осиротел рано и уже на семнадцатом году не имел над собою на’большего. Я жил в доме тетки в Москве и делал, что хотел. Малой я был довольно пустой и самолюбивый, любил порисоваться и похвастать. Вступив в университет, я вел себя, как школьник, и скоро попался в историю. Я вам ее рассказывать не стану: не стоит. Я солгал, и довольно гадко солгал… Меня вывели на свежую воду, уличили, пристыдили… Я потерялся и заплакал, как дитя. Это происходило на квартире одного знакомого, в присутствии многих товарищей. Все принялись хохотать надо мною, все, исключая одного студента, который, заметьте, больше прочих негодовал на меня, пока я упорствовал и не сознавался в своей лжи. Жаль ему, что ли, меня стало, только он взял меня под руку и увел к себе.
– Это был Рудин? – спросила Александра Павловна.
– Нет, это не был Рудин… это был человек… он уже теперь умер… это был человек необыкновенный. Звали его Покорским. Описать его в немногих словах я не в силах, а начав говорить о нем, уже ни о ком другом говорить не захочешь. Это была высокая, чистая душа, и ума такого я уже не встречал потом. Покорский жил в маленькой, низенькой комнатке, в мезонине старого деревянного домика. Он был очень беден и перебивался кое-как уроками. Бывало, он даже чашкой чаю не мог попотчевать гостя; а единственный его диван до того провалился, что стал похож на лодку. Но, несмотря на эти неудобства, к нему ходило множество народа. Его все любили, он привлекал к себе сердца. Вы не поверите, как сладко и весело было сидеть в его бедной комнатке! У него я познакомился с Рудиным. Он уже отстал тогда от своего князька.
– Что же было такого особенного в этом Покорском? – спросила Александра Павловна.
– Как вам сказать? Поэзия и правда – вот что влекло всех к нему. При уме ясном, обширном он был мил и забавен, как ребенок. У меня до сих пор звенит в ушах его светлое хохотанье, и в то же время он Пылал полуночной лампадой Перед святынею добра… Так выразился о нем один полусумасшедший и милейший поэт нашего кружка.
– А как он говорил? – спросила опять Александра Павловна.
– Он говорил хорошо, когда был в духе, но не удивительно. Рудин и тогда был в двадцать раз красноречивее его.
Лежнев остановился и скрестил руки.
– Покорский и Рудин не походили друг на друга. В Рудине было гораздо больше блеску и треску, больше фраз и, пожалуй, больше энтузиазма. Он казался гораздо даровитее Покорского, а на самом деле он был бедняк в сравнении с ним. Рудин превосходно развивал любую мысль, спорил мастерски; но мысли его рождались не в его голове: он брал их у других, особенно у Покорского. Покорский был на вид тих и мягок, даже слаб – и любил женщин до безумия, любил покутить и не дался бы никому в обиду. Рудин казался полным огня, смелости, жизни, а в душе был холоден и чуть ли не робок, пока не задевалось его самолюбие: тут он на стены лез. Он всячески старался покорить себе людей, но покорял он их во имя общих начал и идей и действительно имел влияние сильное на многих. Правда, никто его не любил; один я, может быть, привязался к нему. Его иго носили… Покорскому все отдавались сами собой. Зато Рудин никогда не отказывался толковать и спорить с первым встречным… Он не слишком много прочел книг, но во всяком случае гораздо больше, чем Покорский и чем все мы; притом ум имел систематический, память огромную, а ведь это-то и действует на молодежь! Ей выводы подавай, итоги, хоть неверные, да итоги! Совершенно добросовестный человек на это не годится. Попытайтесь сказать молодежи, что вы не можете дать ей полной истины, потому что сами не владеете ею… молодежь вас и слушать не станет. Но обмануть вы ее тоже не можете. Надобно, чтобы вы сами хотя наполовину верили, что обладаете истиной… Оттого-то Рудин и действовал так сильно на нашего брата. Видите ли, я вам сейчас сказал, что он прочел немного, но читал он философские книги, и голова у него так была устроена, что он тотчас же из прочитанного извлекал все общее, хватался за самый корень дела и уже потом проводил от него во все стороны светлые, правильные нити мысли, открывал духовные перспективы. Наш кружок состоял тогда, говоря по совести, из мальчиков – и недоученных мальчиков. Философия, искусство, наука, самая жизнь – все это для нас были одни слова, пожалуй даже понятия, заманчивые, прекрасные, но разбросанные, разъединенные. Общей связи этих понятий, общего закона мирового мы не сознавали, не осязали, хотя смутно толковали о нем, силились отдать себе в нем отчет… Слушая Рудина, нам впервые показалось, что мы, наконец, схватили ее, эту общую связь, что поднялась, наконец, завеса! Положим, он говорил не свое – что за дело!– но стройный порядок водворялся во всем, что мы знали, все разбросанное вдруг соединялось, складывалось, вырастало перед нами, точно здание, все светлело, дух веял всюду… Ничего не оставалось бессмысленным, случайным: во всем высказывалась разумная необходимость и красота, все получало значение ясное и, в то же время, таинственное, каждое отдельное явление жизни звучало аккордом, и мы сами, с каким-то священным ужасом благоговения, с сладким сердечным трепетом, чувствовали себя как бы живыми сосудами вечной истины, орудиями ее, призванными к чему-то великому… Вам все это не смешно?
Текст работы размещён без изображений и формул.
Полная версия работы доступна во вкладке «Файлы работы» в формате PDF
В данной статье будет дана попытка осветить семантическую структуру одного конкретного предлога в текстовом поле Ивана Сергеевича Тургенева. Всего нами было проанализировано более 150 примеров использования предложных конструкций (до … + после …+ перед …).
В настоящее время пространственные предлоги привлекают внимание многих исследователей. Такой интерес в значительной степени обусловлен тем, что изучение этих единиц позволяет выявить особенности пространственного восприятия, преломленного в языковых значениях, и помогает раскрыть систему понятий и представлений, через которые мы осмысляем окружающий мир.
Важное место в изучении предлога занимает вопрос о его лексическом значении. Одни ученые (Ф.Ф. Фортунатов, А.И. Пешковский, B.C. Бондаренко, В.А. Трофимов и др.) не признают за предлогами самостоятельного лексического значения и не считают возможным подвести предлог под какое-либо общекатегориальное значение. Другие же (В.В. Виноградов, Н.Ю. Шведова, О.Н. Селиверстова, С.Е. Никитина, Л.О. Резников и др.) не исключают наличия у предлогов сигнификативного значения, которое заключается в выражении определенных отношении.
Как известно, в русистике интерес к выявлению и описанию семантики служебных слов, в частности предлогов, традиционно оценивавшихся как лексически неполноценные, означает переход к новому пониманию слова вообще. Этот вектор исследования вызван осознанием богатства семантического содержания этих слов.
Продолжая изучение проблемы предлога, мы придерживаемся преобладающего в настоящее время мнения о наличии у предлогов собственного лексического значения, присущего им и вне словосочетаний.
Внимание теоретической семантики, таким образом, справедливо переносится на исследование отдельных, часто очень узких групп, а иногда и отдельных слов. Действительно, частные исследования позволяют раскрыть взаимодействие разнообразных лингвистических и экстралингвистических явлений, влияющих на функционирование конкретной языковой единицы в речи, и это объясняет повышение внимания к их изучению. В русской грамматической и лексикографической традиции совокупность значений полисемантичного предлога обычно представляется в опоре на основное, исходное значение (часто таковым выступает пространственное), на базе которого формируются другие значения той или иной степени абстракции. Однако, по утверждениям исследователей, значения некоторых предлогов не с обязательностью образуют систему, внутри которой элементы регулярно, закономерно выводимы один из другого; отдельные значения предлога могут быть изолированы от основного комплекса. Такая внутренняя неоднородность явления препятствует представлению о предлоге как о семантически цельной единице и побуждает к интерпретации подобных фактов, к поиску скрытых связей. К тому же описание семантики предлога как лексической сети, оцениваемое на данном этапе развития лингвистики как наиболее адекватное материалу и обладающее наибольшей объяснительной силой, также требует учёта всего разнообразия контекстных употреблений предлога, выявления иерархии и взаимодействия элементов его значения.
В результате систематизации словарных дефиниций по данным толковых словарей русского языка, нам представляется возможным определить основные значения предлога «до» — это указание на расстояние или время, отделяющее одно место, событие, лицо от другого.
Как показал анализ текста роман Ивана Сергеевича Тургенева «Рудин», передаваемое данным предлогом содержание далеко не исчерпывается семантикой собственно расстояния или времени. Зачастую даже за простыми, казалось бы, языковыми структурами порой скрываются достаточно сложные глубоко концептуальные значения.
Так, структура предлога «до» в романе И. Тургенева может быть представлена следующим образом:
1) указания на расстояние и время, отделяющее одно место, событие, лицо от другого (Мне остается теперь тащиться по знойной и пыльной дороге, со станции до станции, в тряской телеге…). Подобное представление предлога встречается на страницах романа 10 раз;
2) указание на предел чего-либо (Покорский был на вид тих и мягок, даже слаб — и любил женщин до безумия, любил покутить и не дался бы никому в обиду). С таким значением предлог использован в произведении;
3) указание степени, которой достигает действие, состояние (Потрясенный до основания этим последним ударом, Пигасов затеял было тяжбу с женою, но ничего не выиграл…). Это значение дается 10 раз;
4) в значении — раньше кого или чего-либо, перед кем или чем-нибудь (Я нарочно до сих пор вас не расспрашивала; но вы теперь уже успели убедиться, произошла ли в нем перемена, и я желаю знать, почему он вам не нравится). Это семантическое значение наблюдается в романе 15 раз;
5) указание на предмет, лицо, на которое направлено действие, в котором есть надобность, которого что-либо касается (Очень вам благодарен, — возразил Лежнев, — что же касается до размежевания, то мы с вашим управляющим совершенно покончили это дело: я на все его предложения согласен). В этом значении предлог употребляется автором 11 раз.
6) время может ассоциироваться не только с часами, сутками, временами года и т.д., но и с такими концептами как начало, конец, а также с тем, что связано с окончанием, с логическим завершением чего-либо (И дайте мне выговорить всё до конца). Такое значение наблюдается 10 раз.
Предел или степень состояния могут быть обозначены не конкретной лексемой, а устойчивыми словосочетаниями, фразеологизмами: — До свидания, Александра Павловна! — проговорил он, помолчав немного, поклонился и отступил шаг назад. Такие устойчивые выражения встречаются в романе 5 раз.
Синтаксически значение степени или предела может эксплицироваться придаточным предложением, которое присоединяется к главному предлогом «до»: Бывало, он даже чашкой чаю не мог попотчевать гостя; а единственный его диван до того провалился, что стал похож на лодку. Подобным образом предлог употреблен 6 раз.
Необходимо отметить, что именные выражения с предлогом до сопровождают также слова, обозначающие крайнюю степень пространственного предела, например, вплоть, самый и др.: Он долго ехал, понурив голову, потом выпрямился, медленно произнес: <…> но тотчас же ударил лошадь хлыстом и скакал вплоть до дому.
Предлог до употребляется при существительных, обозначающих крайнюю степень состояния, характерную для определенной ситуации контекста: Александра Павловна покраснела до ушей. Или: И вы еще не знаете, до какой степени я виноват перед вами…
Таким образом, предлог «до» в различных значениях и конструкциях употреблен в романе И.С. Тургенева «Рудин» в общей сложности 81 раз.
В результате семантического «портретирования» выяснилось, что разнообразные значения предлога «до» распределяются по пяти семантическим осям. Первична, как у целого ряда других единиц, ось 1) пространственная, организующаяся на представлениях о физическом и социальном пространстве (Александра Павловна дошла до деревеньки, остановилась у крайней избушки, весьма ветхой и низкой, и, подозвав своего казачка, велела ему войти в нее и спросить о здоровье хозяйки); производными являются оси: 2) временная, базирующаяся на представлениях о разных типах времени (Басистов целую ночь не спал и не раздевался, он до самого утра всё писал письмо к одному своему товарищу в Москву; а Наталья хотя и разделась и легла в постель, но тоже ни на минуту не уснула и не закрывала даже глаз); 3) объектная (Александра Павловна приблизилась к старушке и прикоснулась пальцами до ее лба…); 4) меры (В Гейдельберге я носил большие сапоги со шпорами и венгерку со шнурками и волосы отрастил до самых плеч…) и 5) степени (Раздражительность его доходила до ребячества; его смех, звук его голоса, всё его существо казалось пропитанным желчью).
В романе мы можем наблюдать синонимические и антонимические отношения предлогов, в частности, предлога «до». Синонимом его, как таковым, является предлог «перед». Ср.: Перед чаем Рудин подошел к ней и, нагнувшись над столом, как будто разбирая газеты, шепнул… и До обеда еще около часу осталось, а погода славная. Предлог «перед» употреблен 32 раза. Но заметим, что данное слово употребляется в тексте не только со значением, антонимичным значению предлога «до» (до чего-либо, за некоторое время. В таком значении предлог «перед» употреблен 3 раза). Это и значение «напротив чего-либо, рядом с каким-то объектом, на некотором расстоянии от него» (перед шумящим морем), и «отношение к чему-либо или кому-либо» (ни перед кем виноваты быть не можете), и «сравнение с кем-либо или чем-либо» (остальные женщины перед ней простые тряпки).
Как антоним рассмотрим предлог «после», значение которого «по окончании, истечении, совершении чего-нибудь, по исчезновении, уходе кого-нибудь». Ср.: После этого вы, пожалуй, также не поверите, что наша соседка Чепузова, Елена Антоновна, сама, заметьте, сама, мне рассказала, как она уморила своего родного племянника? и Кончилось тем, что Рудин в одно прекрасное утро договорился до того убеждения, что ему, как другу, предстоит священнейший долг известить обо всем старика отца, — и он это сделал. Пространственный предлог «после» употреблен в романе 18 раз.
Таким образом, анализ конкретного языкового материала позволяет сделать следующие выводы. Временное, пространственное и функциональное значения предлога «до» сводятся к одному общему значению, представляющему собой схематизированный ментальный образ, то есть когнитивную модель. Когнитивной моделью предлога «до» признается идея достижения предела как всеохватности дистанции, идея интенсивности, что соотносится с антропоцентрическими стереотипами и наивной картиной мира русского языка. Стратегия исследования семантики предлогов в рамках когнитивной модели, учитывающей, помимо лингвистического, культурный и исторический аспекты, оказывается новой, но не противоречащей и традиционному структурно-функциональному принципу исследования значений.
Литература
1. Астафьева Н.И. и др. Современный русский язык. Служебные части речи. Модальные слова. Междометия / Н.И. Астафьева, И.А. Киселев, З.Ф. Кравченко — Минск: Вышэйшая школа,1971. — 80 с.
2. Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка в 4 томах / В.И. Даль. — М.: Русский язык, 1978. — 700 с.
3. ОжеговС.И. Словарь русского языка / С.И.Ожегов / Под ред. Н.Ю.Шведовой. — М.: Русский язык, 1986. — 797 с.
4. Современный русский язык / Под ред. Д.Э. Розенталя. — М.: Высшая школа, 1984. — 736 с.
5. Тургенев И.С. Рудин / И.С. Тургенев. — М: Азбука, 2009. — 320 с.
— Говорите, говорите!
— Ну, извольте.
Лежнев принялся ходить медленными шагами по комнате, изредка останавливаясь и наклоняя голову вперед.
— Вы, может быть, знаете, — заговорил он, — а может быть, и не знаете, что я осиротел рано и уже на семнадцатом году не имел над собою на́большего. Я жил в доме тетки в Москве и делал что хотел. Малый я был довольно пустой и самолюбивый, любил порисоваться и похвастать. Вступив в университет, я вел себя, как школьник, и скоро попался в историю. Я вам ее рассказывать не стану: не стоит. Я солгал, и довольно гадко солгал… Меня вывели на свежую воду, уличили, пристыдили… Я потерялся и заплакал, как дитя. Это происходило на квартире одного знакомого, в присутствии многих товарищей. Все принялись хохотать надо мною, все, исключая одного студента, который, заметьте, больше прочих негодовал на меня, пока я упорствовал и не сознавался в своей лжи. Жаль ему, что ли, меня стало, только он взял меня за руку и увел к себе.
— Это был Рудин? — спросила Александра Павловна.
— Нет, это не был Рудин… это был человек… он уже теперь умер… это был человек необыкновенный. Звали его Покорским. Описать его в немногих словах я не в силах, а начав говорить о нем, уже ни о ком другом говорить не захочешь. Это была высокая, чистая душа, и ума такого я уже не встречал потом. Покорений жил в маленькой, низенькой комнатке, в мезонине старого деревянного домика. Он был очень беден и перебивался кое-как уроками. Бывало, он даже чашкой чаю не мог попотчевать гостя; а единственный его диван до того провалился, что стал похож на лодку. Но, несмотря на эти неудобства, к нему ходило множество народа. Его все любили, он привлекал к себе сердца. Вы не поверите, как сладко и весело было сидеть в его бедной комнатке! У него я познакомился с Рудиным. Он уже отстал тогда от своего князька.
— Что же было такого особенного в этом Покорском? — спросила Александра Павловна.
— Как вам сказать? Поэзия и правда — вот что влекло всех к нему. При уме ясном, обширном, он был мил и забавен, как ребенок. У меня до сих пор звенит в ушах его светлое хохотанье, и в то же время он
Пылал полуночной лампадой*
Перед святынею добра…
Так выразился о нем один полусумасшедший и милейший поэт нашего кружка.
— А как он говорил? — спросила опять Александра Павловна.
— Он говорил хорошо, когда был в духе, но не удивительно. Рудин и тогда был в двадцать раз красноречивее его.
Лежнев остановился и скрестил руки.
— Покорский и Рудин не походили друг на друга. В Рудине было гораздо больше блеску и треску, больше фраз и, пожалуй, больше энтузиазма. Он казался гораздо даровитее Покорского, а на самом деле он был бедняк в сравнении с ним. Рудин превосходно развивал любую мысль, спорил мастерски; но мысли его рождались не в его голове: он брал их у других, особенно у Покорского. Покорский был на вид тих и мягок, даже слаб — и любил женщин до безумия, любил покутить и не дался бы никому в обиду. Рудин казался полным огня, смелости, жизни, а в душе был холоден и чуть ли не робок, пока не задевалось его самолюбие: тут он на стены лез. Он всячески старался покорить себе людей, но покорял он их во имя общих начал и идей и действительно имел влияние сильное на многих. Правда, никто его не любил; один я, может быть, привязался к нему. Его иго носили… Покорскому все отдавались сами собой. Зато Рудин никогда не отказывался толковать и спорить с первым встречным… Он не слишком много прочел книг, но во всяком случае гораздо больше, чем Покорский и чем все мы; притом, ум имел систематический, память огромную, а ведь это-то и действует на молодежь! Ей выводы подавай, итоги, хоть неверные, да итоги! Совершенно добросовестный человек на это не годится. Попытайтесь сказать молодежи, что вы не можете дать ей полной истины, потому что сами не владеете ею… молодежь вас и слушать не станет. Но обмануть вы ее тоже не можете. Надобно, чтобы вы сами хотя наполовину верили, что обладаете истиной… Оттого-то Рудин и действовал так сильно на нашего брата. Видите ли, я вам сейчас сказал, что он прочел немного, но читал он философские книги, и голова у него так была устроена, что он тотчас же из прочитанного извлекал всё общее, хватался за самый корень дела и уже потом проводил от него во все стороны светлые, правильные нити мысли, открывал духовные перспективы. Наш кружок состоял тогда, говоря по совести, из мальчиков — и недоученных мальчиков. Философия, искусство, наука, самая жизнь — всё это для нас были одни слова, пожалуй, даже понятия, заманчивые, прекрасные, но разбросанные, разъединенные. Общей связи этих понятий, общего закона мирового мы не сознавали, не осязали, хотя смутно толковали о нем, силились отдать себе в нем отчет… Слушая Рудина, нам впервые показалось, что мы, наконец, схватили ее, эту общую связь, что поднялась, наконец, завеса! Положим, он говорил не свое — что за дело! — но стройный порядок водворялся во всем, что мы знали, всё разбросанное вдруг соединялось, складывалось, вырастало перед нами, точно здание, всё светлело, дух веял всюду… Ничего не оставалось бессмысленным, случайным: во всем высказывалась разумная необходимость и красота, всё получало значение ясное и, в то же время, таинственное, каждое отдельное явление жизни звучало аккордом, и мы сами, с каким-то священным ужасом благоговения, с сладким сердечным трепетом, чувствовали себя как бы живыми сосудами вечной истины, орудиями ее, призванными к чему-то великому… Вам всё это не смешно?
— Нисколько! — медленно возразила Александра Павловна, — почему вы это думаете? Я вас не совсем понимаю, но мне не смешно.
— Мы с тех пор успели поумнеть, конечно, — продолжал Лежнев, — всё это нам теперь может казаться детством… Но, я повторяю, Рудину мы тогда были обязаны многим. Покорский был несравненно выше его, бесспорно; Покорский вдыхал в нас всех огонь и силу, но он иногда чувствовал себя вялым и молчал. Человек он был нервический, нездоровый; зато когда он расправлял свои крылья — боже! куда не залетал он! в самую глубь и лазурь неба! А в Рудине, в этом красивом и статном малом, было много мелочей; он даже сплетничал; страсть его была во всё вмешиваться, всё определять и разъяснять. Его хлопотливая деятельность никогда не унималась… политическая натура-с! Я о нем говорю, каким я его знал тогда. Впрочем, он, к несчастию, не изменился. Зато он и в верованиях своих не изменился… в тридцать пять лет!.. Не всякий может сказать это о себе.
— Сядьте, — проговорила Александра Павловна, — что вы, как маятник, по комнате ходите?
— Этак мне лучше, — возразил Лежнев. — Ну-с, попав в кружок Покорского*, я, доложу вам, Александра Павловна, я совсем переродился: смирился, расспрашивал, учился, радовался, благоговел — одним словом, точно в храм какой вступил. Да и в самом деле, как вспомню я наши сходки, ну, ей-богу же, много в них было хорошего, даже трогательного. Вы представьте, сошлись человек пять-шесть мальчиков, одна сальная свеча горит, чай подается прескверный и сухари к нему старые-престарые; а посмотрели бы вы на все наши лица, послушали бы речи наши! В глазах у каждого восторг, и щеки пылают, и сердце бьется, и говорим мы о боге, о правде, о будущности человечества, о поэзии — говорим мы иногда вздор, восхищаемся пустяками; но что за беда!.. Покорский сидит, поджав ноги, подпирает бледную щеку рукой, а глаза его так и светятся. Рудин стоит посередине комнаты и говорит, говорит прекрасно, ни дать ни взять молодой Демосфен перед шумящим морем; взъерошенный поэт Субботин издает по временам, и как бы во сне, отрывистые восклицания; сорокалетний бурш, сын немецкого пастора, Шеллер*, прослывший между нами за глубочайшего мыслителя по милости своего вечного, ничем не нерушимого молчанья, как-то особенно торжественно безмолвствует; сам веселый Щитов, Аристофан наших сходок*, утихает и только ухмыляется; два-три новичка слушают с восторженным наслаждением… А ночь летит тихо и плавно, как на крыльях. Вот уж и утро сереет, и мы расходимся, тронутые, веселые, честные, трезвые (вина у нас и в помине тогда не было), с какой-то приятной усталостью на душе… Помнится, идешь по пустым улицам, весь умиленный, и даже на звезды как-то доверчиво глядишь, словно они и ближе стали, и понятнее… Эх! славное было время тогда, и не хочу я верить, чтобы оно пропало даром! Да оно и не пропало, — не пропало даже для тех, которых жизнь опошлила потом… Сколько раз мне случалось встретить таких людей, прежних товарищей! Кажется, совсем зверем стал человек, а стоит только произнести при нем имя Покорского — и все остатки благородства в нем зашевелятся, точно ты в грязной и темной комнате раскупорил забытую стклянку с духами…